Вскоре гроза, внятная слуху, стала различима и для глаз; серую пелену тумана прорезали яркие, хлесткие струи дождя.
Но, несмотря на угрозу, исходившую от небес, Версаль был полон народа.
Во дворце один гонец сменял другого. Каждый докладывал о многолюдной колонне, прибывающей из Парижа, и, памятуя о радостях и легких победах вчерашнего дня, одни из гонцов испытывали раскаяние, другие – ужас.
Солдаты беспокойно переглядывались и не спешили разбирать оружие. Офицеры, похожие на пьяных, пытающихся стряхнуть с себя винные пары, были устрашены явным смущением солдат и ропотом толпы; они с трудом дышали в этом воздухе, напитанном бедой, ответственность за которую должна была пасть на их головы.
А три сотни гвардейцев, составлявших конвой ее величества, хладнокровно вскочили на коней, но чувствовалось, что и они охвачены сомнением, как все военные, которым предстоит схватиться с неведомым противником.
Как прикажете поступать с женщинами, которые пустились в путь с угрозами, с оружием, а пришли безоружные, не в силах шевельнуться от усталости и голода?
Но на всякий случай гвардейцы построились, извлекли сабли из ножен и застыли в ожидании.
Наконец показались женщины: они явились сразу по двум дорогам. Колонна разделилась на полпути от Версаля: одни шли через Сен-Клу, другие через Севр.
Перед тем как разойтись, они поделили восемь караваев хлеба – все, что нашлось в Севре.
Тридцать два фунта хлеба на семь тысяч ртов!
Когда женщины добрались до Версаля, они с трудом волокли ноги; три четверти растеряли по пути оружие. А тех немногих, что сберегли его, Майар, как мы уже сказали, уговорил оставить оружие в домах, с которых начинался Версаль.
Когда парижанки вошли в город, он сказал:
– Чтобы никто не усомнился в том, что мы друзья монархии, давайте запоем «Да здравствует Генрих Четвертый!».
И замирающими голосами, которым едва достало бы сил просить хлеба, они затянули гимн во славу короля.
Каково же было изумление во дворце, когда вместо воплей и угроз послышалось пение, а главное, когда показались женщины, которые брели и пели, шатаясь от голода, как пьяные, и когда их испитые, бледные, прозрачные, перепачканные лица, по которым струились капли дождя и пота, тысячи наползающих одно на другое страшных лиц, тысячи воздетых скрюченных рук прижались к золоченым прутьям ограды и предстали изумленным взглядам тех, кто смотрел на них изнутри.
Время от времени из недр этой невообразимой толпы вырывались зловещие стоны; эти мертвенные лица словно излучали грозовые разряды.
И все эти руки то и дело отрывались от прутьев, служивших им опорой, и тянулись в сторону замка.
Одни, с дрожащими пальцами, были простерты в мольбе.
Другие, сжатые в кулаки, угрожали.
Да, то было грозное зрелище.
Дождь и грязь заполонили небо и землю.
Голодом и угрозой веяло от осаждающих.
Жалость и страх владели сердцами защитников.
В ожидании Людовика XVI королева, исполненная лихорадочной решимости, приказала защищать дворец; вокруг нее постепенно стеснились придворные, офицеры, высшие должностные лица.
Среди них она заметила г-на де Сен-При [352], министра по делам Парижа.
– Идите, сударь, узнайте в конце концов, чего хотят эти люди.
Господин де Сен-При вышел, пересек двор и приблизился к решетке.
– Чего вы хотите? – спросил он у женщин.
– Хлеба! Хлеба! Хлеба! – ответил тысячеголосый хор.
– Хлеба? – нетерпеливо возразил г-н де Сен-При. – Когда у вас будет один-единственный хозяин, вы не будете испытывать нужду в хлебе. Теперь, когда над вами тысяча двести хозяев, сами видите, до чего вы дошли.
И господин де Сен-При удалился под вопли голодных женщин, приказав держать ограду на запоре.
Но тут приблизилась такая депутация, перед которой должны были отвориться ворота ограды.
От имени женщин в Национальное собрание явился Майар; он настоял на том, чтобы президент представил его королю во главе депутации из двенадцати женщин.
В тот самый миг, когда депутация, возглавляемая Мунье [353], выходила из Собрания, король галопом въезжал в замок со стороны служебного флигеля.
Шарни разыскал его в Медонском лесу.
– Ах, это вы, сударь! – обратился к нему король. – Вам что-нибудь от меня нужно?
– Да, государь.
– Что случилось? Вы неслись во весь опор.
– Государь, в Версаль из Парижа только что явились десять тысяч женщин, они просят хлеба.
Король пожал плечами скорее с жалостью, чем с презрением.
– Увы, – сказал он, – если бы у меня был хлеб, я не стал бы дожидаться, пока они придут в Версаль и начнут его у меня просить.
Однако, воздержавшись от дальнейших замечаний, он проводил горестным взглядом удалявшуюся охоту, от которой ему пришлось отстать, и заключил:
– Что ж, вернемся в Версаль, сударь.
И направил коня в Версаль.
Как мы уже сказали, он прибыл в тот самый миг, когда на плацу раздались громкие крики.
– Что это? – спросил Людовик.
– Государь! – воскликнул, входя, бледный как смерть Жильбер. – Это ваши гвардейцы, возглавляемые господином Жоржем де Шарни, атакуют председателя Национального собрания и депутацию, которую он к вам ведет.
– Не может быть! – воскликнул король.
– Прислушайтесь к голосам людей, которых убивают. Смотрите, смотрите, все бегут.
– Отворите двери! – вскричал король. – Я приму депутацию.
– Одумайтесь, государь! – воскликнула королева.
– Велите отворить, – распорядился Людовик XVI. – Королевский дворец – убежище для всех.
– Увы! – подхватила королева. – Для всех – быть может, кроме самих королей.
Глава XXIII
Вечер 5 октября
Шарни и Жильбер бросились вниз по лестнице.
– Именем короля! – кричал один.
– Именем королевы! – кричал другой.
И в один голос они закончили:
– Отоприте двери!
Но приказ был выполнен не сразу, а между тем во дворе повалили наземь председателя Национального собрания и стали топтать его ногами.
Рядом ранили двух женщин из депутации.
Жильбер и Шарни бросились вперед; эти двое, из которых один вышел из самых верхов общества, а другой из самых его низов, встретились теперь в одной и той же среде.
Один хотел спасти королеву из любви к королеве; другой хотел спасти короля из любви к монархии.
Едва отперли решетку, женщины хлынули во двор; они бросились на ряды гвардейцев, на строй солдат фландрского полка; они угрожали, молили, льстили. Попробуйте устоять перед женщинами, которые заклинают мужчин именем их матерей и сестер!
– Дорогу, господа, дорогу депутатам! – крикнул Жильбер.
И строй охраны расступился, пропуская Мунье и несчастных женщин, которых он вел к королю.
Людовик, предупрежденный графом де Шарни, который прошел вперед, ждал депутацию в покое, соседствующем с капеллой.
От имени Собрания должен был говорить Мунье.
От имени женщин – Мадлена Шамбри, та самая цветочница, которая пробила сбор.
Мунье сказал королю несколько слов и представил юную цветочницу.
Та шагнула вперед, хотела заговорить, но произнесла только:
– Ваше величество, хлеба!
И упала без чувств.
– На помощь! – вскричал король. – На помощь!
Андреа устремилась вперед и протянула королю свой флакон.
– Ах, государыня! – с упреком бросил королеве Шарни.
Королева побледнела и удалилась в свои покои.
– Приготовьте экипажи, – сказала она. – Мы с его величеством отбываем в Рамбуйе.
Тем временем бедняжка очнулась; видя, что король поддерживает ее и подносит ей нюхательную соль, она застонала от стыда и хотела поцеловать Людовику руку.
Но он остановил ее.
– Дорогое дитя, – сказал он, – позвольте мне поцеловать вас, вы, право же, этого заслуживаете.
– Ох, государь, государь, если вы так добры, – отвечала девушка, – отдайте приказ!
– Какой приказ? – осведомился король.
– Приказ привезти зерно, чтобы прекратился голод.
– Дитя мое, – отвечал король, – я с удовольствием подпишу приказ, о котором вы просите, да только боюсь, что он, поверьте, не слишком-то вам поможет.
Король сел за стол и принялся писать, как вдруг прогремел одиночный выстрел, а за ним загрохотало множество выстрелов.
– О боже, боже мой! – воскликнул Людовик. – Что там еще стряслось? Посмотрите, господин Жильбер.
Атаке подверглась вторая группа женщин: тогда и раздался первый выстрел, после которого послышалась беспорядочная пальба.