– Но, господин аббат, – добавил Питу, делая еще два шага по направлению к каске, – когда оружия нет, следует его поискать.
– И что же? – осведомился аббат. – Вы его ищете?
Питу в это время добрался до каски, поддел ее ногой и, весь поглощенный этой операцией, промедлил с ответом.
– Вы его ищете? – повторил аббат.
Питу подобрал каску.
– Ищем, господин аббат, – сказал он.
– Где же?
– У вас, – отвечал Питу, нахлобучивая каску на голову.
– У меня? Оружие? – вскричал аббат.
– Да, ведь у вас его сколько угодно.
– А, мой музей! – воскликнул аббат. – Ты пришел разграбить мой музей. Чтобы такие мерзавцы, как ты, напялили кирасы наших старых героев! Господин Питу, я вам уже говорил недавно: вы не в своем уме. Вооружить господина Питу и его приспешников шпагами испанцев из-под Альмансы [388] и пиками швейцарцев из-под Мариньяно! [389] Ха-ха-ха!
Аббат расхохотался, и в хохоте его прозвучала такая презрительная угроза, что Питу мороз пробрал по коже.
– Нет, господин аббат, – возразил он, – речь не о швейцарских пиках и не об испанских шпагах: такое оружие нам не надобно.
– Хорошо хоть, что ты сам это признаешь.
– Нет, господин аббат, нам не это оружие требуется.
– А какое же?
– Нам нужны добрые флотские ружья, господин аббат, те добрые флотские ружья, которые я нередко чистил по вашему поручению во времена, когда имел честь изучать науки под вашим руководством, dum me Galatea tenebat [390], – с лучезарной улыбкой добавил Питу.
– И впрямь! – произнес аббат, чувствуя, как поредевшие волосы зашевелились у него на голове от улыбки Питу. – И впрямь, мои флотские ружья!
– Это единственное оружие в вашем собрании, не имеющее исторической ценности и пригодное к употреблению.
– А, – промолвил аббат, потянувшись рукой к рукояти плетки, как потянулся бы военачальник к эфесу шпаги, – а, наконец-то предатель показал свое истинное лицо.
– Господин аббат, – сказал Питу, от угрожающего тона переходя к умоляющему, – уступите нам эти тридцать флотских ружей.
– Назад! – рявкнул аббат, наступая на Питу.
– И вы прославитесь, – продолжал Питу, попятившись еще на шаг, – прославитесь как участник освобождения наших краев от угнетателей.
– Чтобы я дал врагам оружие против себя и своих друзей! – вскричал аббат. – Чтобы я отдал ружья, из которых будут стрелять в меня же!
И он выхватил из-за пояса плетку:
– Никогда! Никогда!
И он занес плетку над головой.
– Господин аббат, ваше имя пропечатают в газете господина Прюдома.
– Мое имя в газете господина Прюдома! – вскричал аббат.
– С похвальным отзывом о вашей гражданской доблести.
– Лучше позорный столб! Галеры!
– Неужели вы отказываетесь? – настаивал Питу, но уже более вяло.
– Отказываюсь и изгоняю тебя прочь.
И аббат пальцем указал Питу на дверь.
– Это произведет на людей дурное впечатление, – продолжал Питу, – вас обвинят в отсутствии патриотизма, в измене. Умоляю вас, господин аббат, не подвергайте себя такой опасности.
– Сделай из меня мученика, Нерон! Лишь об этом я и прошу! – воскликнул аббат, сверкая глазами и походя более на истязателя, чем на жертву.
Питу он показался именно истязателем, и Питу поскорее обратился в бегство.
– Господин аббат, – сказал он, делая еще шаг, – я мирный депутат, посланец, явившийся для мирных переговоров во избежание кровопролития; я пришел…
– Ты пришел разграбить мой склад оружия, как твои сообщники разграбили Дом инвалидов.
– И заслужили тем самым множество похвал, – напомнил Питу.
– А ты заслужишь уйму ударов плетью, – парировал аббат.
– Ох, господин Фортье, – ответствовал Питу, издавна знакомый с орудием аббата, – неужели вы так грубо нарушите права человека?
– Сейчас увидишь, негодяй! Погоди же!
– Господин аббат, я, как посол, пользуюсь неприкосновенностью.
– Погоди же!
– Господин аббат! Господин аббат! Господин аббат!!!
Питу добрался до двери, выходившей на улицу, по-прежнему лицом к противнику; далее следовало либо принять бой, либо бежать.
Но чтобы бежать, надо было отворить дверь, а чтобы отворить дверь, надо было отвернуться.
Если бы Питу отвернулся, он подставил бы под колотушки аббата Фортье ту часть своего тела, которая, по его мнению, была недостаточно укрыта броней.
– Ах, ты мои ружья захотел!.. – произнес аббат. – Ах, ты явился за моими ружьями!.. Ах, ты пришел мне сказать: ружья или смерть!..
– Что вы, господин аббат, – возразил Питу, – я вам об этом ни слова не сказал.
– Что ж! Ты знаешь, где мои ружья, так убей меня и завладей ими. Переступи через мой труп и возьми их.
– Я не способен на это, господин аббат, не способен.
И Питу, протянув руки к щеколде и не сводя взгляда с занесенной длани аббата Фортье, принялся подсчитывать в уме не ружья, запертые в арсенале аббата, а удары, готовые сорваться с ремешков его плетки.
– Итак, господин аббат, вы не желаете отдать мне ружья?
– Не желаю.
– Считаю до трех: не хотите?.. Раз!
– Нет.
– Два!
– Нет.
– Три!
– Нет! Нет! Нет!
– Ну что ж, – промолвил Питу, – оставьте их у себя.
И он проворно повернулся и выскользнул в приотворенную дверь.
Но, несмотря на все его проворство, умелая рука со свистом рассекла воздух и с такой силой хлестнула Питу по мягкому месту, что доблестный покоритель Бастилии не удержался от горестного вопля.
На этот вопль выскочили соседи и, к своему глубочайшему изумлению, увидели Питу, который удирал во всю прыть при каске и при сабле, между тем как аббат Фортье, стоя на пороге своего дома, потрясал плетью, как карающий ангел – огненным мечом.
Глава XXXV
Питу-дипломат
Только что мы видели, как Питу упал с облаков на грешную землю.
Удар был болезненный. Сам Сатана не скатывался с такой высоты, когда удар молнии поверг его с небес в преисподнюю. И потом в преисподней Сатана оказался царем, а Питу, испепеленный аббатом Фортье, вернулся к прежнему состоянию и снова стал Питу.
Каково теперь ему было предстать перед теми, кто облек его доверием? Теперь, когда он уже так неосторожно с ними пооткровенничал, каково ему было признаться, что избранный ими начальник – хвастун, фанфарон, который в каске на макушке и с саблей на боку стерпел удар плети по мягкому месту от аббата Фортье?
Зачем, зачем он похвалялся, что сладит с аббатом Фортье, а сам потерпел поражение!
Питу присел на краешек первой попавшейся канавы, обхватил голову руками и призадумался.
Он надеялся умаслить аббата Фортье, говоря с ним по-гречески и по-латыни. В своем наивном добродушии он льстил себя мыслью, что задобрил Цербера медовым пирогом красноречия, но пирог оказался горек, и Цербер не стал глотать его, а укусил руку дарителя. Так и рухнули все его планы.
Да, аббат Фортье был наделен необъятным самолюбием; на это самолюбие и понадеялся Питу; ведь аббата Фортье больше уязвило то, что Питу уличил его в ошибке против французского языка, чем требование отдать тридцать ружей из его арсенала.
Прекраснодушные молодые люди вечно совершают одну и ту же ошибку, веря в совершенство других людей.
Итак, аббат Фортье был оголтелый роялист, а главное, исполненный гордыни филолог.
Питу горько упрекал себя, что приплел короля Людовика XVI и прошедшее время глагола и тем пробудил в аббате двойную ярость, которая обрушилась на него же. Зная аббата, ему следовало быть обходительней. Тут он совершил нешуточный промах, в котором теперь раскаивался, но, как всегда, слишком поздно.
Оставалось найти выход из положения.
Надо было использовать все свое красноречие, чтобы убедить аббата Фортье в том, что он, Питу, добрый роялист, а главное – не ловить его на грамматических ошибках.
Надо было убедить аббата, что Национальная гвардия в Арамоне выступает против революции.
И самое главное – надо было пропустить мимо ушей это злополучное прошедшее время!
И тогда, вне всякого сомнения, аббат допустил бы его к своему сокровищу, распахнул бы перед ним свой арсенал, дабы оказать поддержку доблестным защитникам монархии и героическому их начальнику.
Это было бы не притворство, а дипломатия. Пораскинув умом, Питу припомнил немало подобных примеров в истории.
Он подумал о Филиппе