— Не знаю, — растерянно сказал Бренн. — Я вообще ни слова не понял из того, что ты сейчас сказал.
— Слушай, развей меня, сделай милость, — услышал он усталый голос. — Исправь этот долбаный сбой матрицы. Иначе мы с тобой вместе поедем в дурку. Дурка у вас тут есть?
— Приют есть для скорбных разумом при храме Астианакта Исцеляющего, — ответил Бренн, который почему-то значение слова дурка понял сразу. — Я туда не хочу, там плохо. А что будет, если я тебя развею?
— Я исчезну навсегда, — ответил голос. — Я точно знаю, что должен обрести покой. Я это заслужил. Просто ляг и расслабься, паренек. Ты меня увидишь. Я выгляжу как тучка.
Бренн послушно лег и закрыл глаза. Он и впрямь увидел сероватое облако. Парень протянул к нему руку, и оно послушно исчезло, как будто его и не было никогда. И тогда надоедливый голос и впрямь исчез. Только вот сразу после этого Бренн внезапно понял, что он уже не тот сопливый мальчишка, сын друида из племени эдуев. Он стал совсем другим. Намного старше, намного умнее и сильнее. И что теперь он способен перерезать человеку горло и умеет стрелять из РПГ, хотя даже приблизительно не представляет, что это такое. Раздавленный этим новым знанием, Бренн провалился в черную пустоту. Только вот он внезапно осознал, что ему очень нравится это новое ощущение самого себя…
— Эй, парень, ты что-то не то сделал… — услышал он растерянный голос, доносившийся из бесконечной дали.
* * *
Звук колокола ворвался в мою несчастную голову густым, надоедливым звоном. Рассвет, пора вставать. Бессонница давала о себе знать, и я едва не вывихнул челюсть зевая. Соседи по комнате, Акко, Нертомарос и Клеон уже заправили свои койки и теперь удивленно пялились на меня. Они не понимали, чего я вожусь, а я смотрел на них так, словно видел впервые. Впрочем, частично так оно и есть. Акко — худощавый паренек из семьи всадников, голубоглазый блондин, как почти все кельты. Нертомарос — сын вергобрета(2), рослый и здоровый, как медведь. Он рыжий и конопатый до того, что веснушками покрыты даже руки и плечи.
Мы все трое — из народа эдуев, а Клеон — коренной талассиец из мелкой знати. Он учится здесь всего три года. Клеон смуглый и черноволосый, как и все настоящие люди, с одинаковым презрением смотрящие и на белокожих варваров севера, и чернокожих дикарей юга. У него крупный нос с горбинкой, а передние зубы немного искривлены и смотрят назад. Он не красавец, но наши девчонки тают от одного его взгляда. Еще бы! Истинный эвпатрид из самой столицы. Видимо, у его семьи с деньгами совсем туго, раз прислали своего отпрыска учиться в захолустную Массилию, а не отдали в один из гимнасиев Сиракуз, Энгоми или Александрии. Или, на худой конец, Неаполя или Карфагена. Впрочем, Клеон — парень что надо, нос не задирает. И менторам он не стучит, и в драке не подводит. Мы друзья.
Как ни крути, а Массилия — порт хоть и важный, но стоит в пограничье, защищенный от нападений кельтов отрогами Севенн и замками на тамошних перевалах. Больших набегов, правда, уже лет двадцать не было, но все равно, шайки отчаянной молодежи лезут через горы одна за другой. То коров угонят, то разграбят торговый обоз. Потому-то Массилия всегда живет настороже. У здешнего префекта хорошие отношения далеко не со всеми родами. И далеко не все из них дают своих детей в заложники.
— Заболел? — участливо спросил Акко. — Ты бледный какой-то.
— Да нет, нормально все, — протер глаза я. — Не спалось что-то. Чушь какая-то всю ночь снилась.
— Тогда пошли быстрее, — поторопил Клеон, — если на молитву опоздаем, влетит нам. У нас драка сегодня с арвернами. Надо им навалять. Ненавижу этих сволочей.
— Мы им точно наваляем, — гулко пророкотал Нертомарос, завязывая шнуровку сандалий. — В лоскуты порвем! Они нас на фехтовании сделали, а мы в панкратионе отыграемся.
Храм Сераписа Изначального стоит напротив синойкии(3), и толпа гомонящей молодежи от семи до шестнадцати лет веселым ручейком потекла по длинному коридору, куда вливались улочки поменьше. Девочек, по понятным причинам, селили отдельно и запирали на ночь, что, впрочем, помогало далеко не всегда. Молодость есть молодость, а Великая Мать благосклонно взирает на любовь, если она не приводит к нежданной беременности. Тут уж никакая Великая Мать со всей ее милостью не спасет блудную дочь от отцовского гнева. Я горестно вздохнул. Вот поэтому Эпона мне и не дает. Девушка из приличной семьи нипочем не потеряет невинность до свадьбы. В наказание могут и за амбакта(4) выдать, а это позор немыслимый. Я закрутил головой, чтобы увидеть ту, о ком грезил ночами. А вот и она. Хорошенькое личико мелькнуло неподалеку, и меня едва до пяток не прожгло, так горяч был ее взгляд. Белоголовая, белолицая и синеглазая, Эпона не считалась здесь красавицей. Она тонка в талии, а в Талассии ценятся бабы в теле, чернявые и крикливые, как галки. Но мне было на это плевать. Я от нее без ума.
— Ох, парень! — сказал я сам себе. — Тебе же срочно баба нужна. Гормональная интоксикация налицо. Тебя вместо спичек использовать можно. Хотя девчонка — огонь, ничего не скажешь. Красотка.
Полутемная утроба храма вместила всех учеников сразу. Собственно, святилище и строилось именно под это количество. Центральный зал отделяется двумя рядами колонн от длинных и узких нефов, расположенных по бокам. А над головой блескучим разноцветьем переливаются стеклянные витражи, в которые бьет яркое утреннее солнышко. Статуя Сераписа, курчавого юноши с перекрученной лентой в руке, смотрит на отроков со скрытой усмешкой. Бог-создатель знает, что всем им жутко хочется спать. И что только господа менторы, неусыпно следящие за их благочестием, способны привести на молитву это буйное стадо едва отесанных цивилизацией варваров. Дай им волю, и те молились бы привычным богам, коих в Кельтике несметное количество. У каждого племени они свои. Кроме, пожалуй, Беленуса и Росмерты. Их везде почитают.
— Бог-создатель, — привычно забубнил я, почти не вдумываясь в смысл. — Я чту Маат, священный Порядок, основу жизни. Я чту Великий Дом, ибо сами боги даровали ему власть над миром. Я чту тех, кто выше меня, ибо так предписано Вечными.