Тот факт, что «малые» войны оставались основным тактическим проявлением военных действий за пределами Европы, даже в таких эпично-исторических движениях, как войны за независимость Южной Америки (1808–1825 гг.), мог быть благополучно проигнорирован теми, кто считал, что европейский конфликт при Наполеоне приобрел масштаб и конвенциональность, позволившие Клаузевицу прояснить стратегический синтаксис войны, а Жомини — её оперативную и тактическую грамматику. Однако разделение между континентальными и колониальными войнами поначалу не было очевидным; в начале XIX века технологические различия между европейскими и неевропейскими войсками не были столь несоизмеримыми, каким им предстояло стать к концу века, когда промышленная революция в полной мере отразится на облике армий и сражений. В XIX веке европейским и даже американским военным еще предстояло приобрести значительные технические и управленческие навыки, чтобы мобилизовывать, координировать, объединять, водить и мотивировать массовые армии патриотически (я так надеюсь!) настроенных призывников, готовых умереть за Отечество. И хотя устойчивый образ имперской войны — это британские солдаты, расстреливающие из пулеметов «Максим» туземцев с копьями, «малые» войны с течением века становились все более мелкими и тактически примитивными по сравнению со своими континентальными аналогами.
И все же, на заре XIX века различия между европейскими и неевропейскими бойцами, технологиями и организацией были не столь очевидны. В то время как Каллвелл, в частности, противопоставлял дикость восточного бойца дисциплинированному европейцу как одно из разграничений обычной и малой войны, правда заключалась в том, что европейские солдаты наполеоновского периода и после него вряд ли представляли собой образец благородства характера — au contraire [20]! Веллингтон отмечал, что ряды «отбросов земли, (набранных) в качестве простых солдат» полностью тают, «когда в пределах их досягаемости маячит грабеж или вино», но затем Железный Герцог высказал мнение, что большинство простых солдат просто следовали примеру своих офицеров, которые находились в первых рядах грабителей. «Дисциплина в полках расшатана», — вспоминал Веллингтон со своей типичной недосказанностью, особенно когда захват города порождал оргию «огромного, невероятного, неописуемого варварства», которая могла длиться несколько дней. [23]
Для сравнения, во многих неевропейских странах, за исключением Китая, солдатская служба часто рассматривалась как почетное, а иногда даже религиозное призвание. Основатели Американской республики в XVIII веке считали, что «гражданин-солдат», сражающийся за патриотические идеалы, значительно превосходит европейского наемника, столь типичного для армий старого режима. Кроме того, европейские солдаты, участвовавшие в кампаниях в Индии, Китае и даже Африке, сталкивались с относительно развитыми туземными армиями, оснащенными технологиями, которые во многом совпадали с их собственными, с дисциплиной, спаянной клановой, семейной и конфессиональной преданностью. Силы маратхов и сикхов в Индии имели традиционную организацию, были хорошо снабжены мушкетами и артиллерией и обучены современной тактике европейскими «солдатами удачи» — предтечей частных военных компаний. Веллингтон, например, считал, что сражение при Ватерлоо меркнет по сравнению с битвой при Асаи, поражением, которое он нанес маратхам в 1803 году, и которое стало «самым кровавым по количеству потерь, которое я когда-либо видел», а также «лучшим», чего он когда-либо добился в боевых действиях. [24] Технологии, разработанные для европейских полей сражений, часто оказывались плохо приспособленными к колониальным условиям, так что артиллерия или даже пулеметы Гатлинга или Максима редко обеспечивали решающее преимущество за границей. Например, мятежники-сипаи в 1857 году потерпели поражение не из-за недостатка огневой мощи, даже артиллерии, а из-за плохого руководства, отсутствия реальных политических целей и последовательной стратегии их достижения. В Алжире Абд аль-Кадир организовал большую армию, которая потерпела поражение в генеральном сражении на реке Сиккак в 1836 году и потом снова на реке Исли в 1844 году. К югу от Сахары империя Токолор, которая к 1860-м годам простиралась от Сенегала до Тимбукту, использовала золото с приисков Западной Африки для закупки европейского оружия через Сьерра-Леоне, чтобы вооружить свои двадцать тысяч sofas (воинов). Таким образом, не имея очевидных технологических или тактических преимуществ, лучшие европейские командиры стремились получить «оперативное преимущество» не за счет современной огневой мощи, а скорее за счет организационных подвигов, логистики, достижения такого же уровня мобильности, как у местных, вместе с созданием легких мобильных формирований, а также разведывательных служб, которыми управляли люди, овладевшие культурными и языковыми навыками для работы на театре военных действий. Вклад Каллвелла в формирование школы «малых» войн, в которых европейские солдаты могли не иметь над своими туземными противниками технологического, материально-технического превосходства, или даже преимуществ в дисциплине, заключался в создании кодекса тактических и оперативных методов, которые лучше всего работали против «дикарей». «Со времен Клайва и до настоящего времени победа достигается энергией и лихостью, а не силой численности», — заявил Каллвелл в 1896 году. [25]
Проблема туземного сопротивления заключалась в том, что даже относительно развитые общества, такие как Китай или Индия, не обладали достаточным административным потенциалом или профессиональным офицерским корпусом, чтобы в полной мере использовать преимущества новых военных технологий. Клановые, семейные и конфессиональные узы, объединявшие их, также могли стать очагами внутренних трений и раскола. После одного-двух поражений командиры туземцев, — если они, конечно, выживали, — быстро учились избегать противостояния с европейцами на их собственных условиях. Напротив, лучшей тактикой для обороняющегося было отказаться от сражения, заманить громоздкую европейскую армию вглубь своей территории и заставить ее пробиваться обратно. В таких обстоятельствах перед европейским командиром вставала дилемма: как сформировать силы вторжения так, чтобы их не раздавили численно превосходящими силами, но при этом сделать их достаточно малыми, чтобы избежать голодной смерти. Громоздкие экспедиции, организованные по традиционным европейским схемам с тысячами лошадей, вьючных животных и носильщиков, утрачивали мобильность; солдаты раздергивались на охрану колонн снабжения, которые были заманчивой целью для врага, и поэтому редко когда удавалось добиться успеха в борьбе с неуловимым противником. Англичане получили этот тяжелый урок в Афганистане в 1842 году, русские — на Кавказе в 1840-х годах, а французы — в Северной Африке в 1830-1840-х годах. Имперские экспедиции, по словам Каллвелла, чаще всего являлись «кампаниями против природы», [26] где болезни и география оказывались более грозными противниками, чем оружие туземного сопротивления. Сражения редко решались только за счет превосходства в огневой мощи, и в действительности громоздкое тяжелое вооружение вроде артиллерии становилось помехой на отдаленной и неспокойной местности, а залповая стрельба в европейском стиле слишком часто оказывалась неэффективной против иррегулярного противника. В таких условиях мобильность и внезапность обычно приносили больше дивидендов, чем метание свинца в линейной тактике.
L’armée en France est un sujet qui fâche [21] [27]
Если Ош и Сюшé и заслуживают сноски в истории французского противоповстанчества, то Томá-Робер Бюжо, ставший в 1840-х годах в Северной