Лучше бы он про любовь не заикался вообще. В принципе. Любящий человек так не поступает. Не изменяет и не кидает своих детей на произвол судьбы. Влад из-за него чуть в беду не попал. Она малыша потеряла… Что Михаил знает о боли?
Ее улыбка была завораживающей и страшной одновременно. Марина дулом ткнула в этот тугодумный лоб. Ложь. Самая наглая ложь, которой тянуло противненько от него. Тому не понять, кто не чувствовал животный страх, который выделяет вонь вместе с потом.
— Вставай и пошли, Миша. Грохну тебя не здесь… Много чести полы твоей паршивой кровью запачкать.
— К-куда? — заморгал Семенов, который прекрасно понимал, что в доме, где их сыновья ему ничего не грозит.
— Сам у заброшенной мельницы застрелишься. Посмотрим, насколько ты смел в обещаниях. За любовь, Мишаня… Любишь говоришь? Докажи!
Глава 19
Семенов любил жену по-своему. Пацанов обожал до рези в сердце… Но, себя он любил больше. Если такова цена возврата в семью, то в гробу он видал подобное возвращение. Мишка загнул, конечно, про «стреляй». Думал, женская жалость взыграет, Маринка одумается. Поплачет, растрогавшись до чертиков, поплывет как сливочное масло на бутерброде.
Кто эта женщина с колючим и чужим взглядом с двустволкой на изготовке? Он не знал. Такую Марину в страшном сне не увидишь. Что с ней стало? Одна дурость и осталась от прежней жены. Ни любви. Ни ласки. Ни сочувствия. Ожидал всякого: упреков, рыданий. Пусть бы по роже съездила или тарелку запустила в стену… От этого не умирают.
Михаил искренне раскаялся. На коленях ползал, чего никогда не делал. Мало? Марья ему самоубиться предлагает? Ну, уж дудки! Кишки от панического страха скрутило, чуть в штаны не наложил. К жене возвращаться что-то больше не хочется. Спать нужно будет с открытыми глазами, да постоянно оглядываться.
Стоит стервоза, ни один мускул не дрогнул. И с холодным спокойствием предлагает такое… Иди, Миша, к мельнице.
— Ты, Марин, всерьез? — попятился он к двери, жамкая руками полы дубленки. — Это же так… К слову сказал.
Развернулся и хотел открыть двери. Бежать хотя бы до старого школьного кореша. У него затихариться, пока ситуация не прояснится. Может, не нытьем, так катаньем получится? Через сыновей ее угомонить как-то…
— А ты думал, я тебя поругаю и прощу? — фыркнула Марина.
Смех ее дробный, будто кто-то закашлялся. Ее «ненавижу» поперек в горле встало, и не дает продохнуть, словно костью от сливы подавился.
Вся надежда, что в халате и тапочках за ним не побежит.
— Остынь! Потом поговорим! — успел выкрикнуть Мишка и выскочил на крыльцо.
Чуть не растянулся, поскользнувшись на ровном месте. Сматерился. Двери всеми руками придавил, ворочая головой: «Чем бы подпереть, чтобы дать себе фору?».
Светлана шла со службы просветленной, не чувствуя веса тяжелой сумки. Снежок новый выпал скрипучий. Стайка воробьев скачет за ней по частоколу, весело перечирикиваясь. Знают пичуги малые, что у Светы для них в кармане заготовлена горстка семечек или кусок хлеба.
— Нате, проглотики, — кинула россыпью угощение и пошла дальше, разглядывая свою юбку простую, заношенную… Как колышется при каждом шаге.
В Церковь она душу несет, там не перед кем красоваться, наряжаться. Только по великим праздникам, Светлана надевает белый платок.
В голове мысли простые, чтобы ребятишкам булочек напечь, да совместить свою заботу с тем, чтобы Леша и Катя к ней присмотрелись. Оттаяли. Захотели жить пойти в пустой дом, куда пока возвращаться не хочется. Нет там радости без детских голосов, одна тоска зеленая. Поэтому Света чаще у Маришки обитает, под предлогом помочь по хозяйству.
Копошащегося у дома Семенова она заметила сразу. Непонятно что делает… Доску какую-то к крыльцу тащит. Точно недоброе задумал, паршивец!
Хорошо у нее в сумке «сувенир» был. Чугунный.
Зятек был так занят, строя баррикады, что не почуял у себя за спиной настоящей угрозы.
Глава 20
— Чем это ты его? — спросила Марина, разглядывая Семенова, лежащего на досчатом настиле, заметенным снегом с вывернутой несуразно ногой и прикушенной губой. На небольшой ранке от следа зубов краснели пятна крови. Кончик языка торчит между зубов. Глаза прикрыты, будто спит.
— Да так, — пожала плечами Света. — Кое-что из храма принесла почистить.
Она совсем по-детски прятала за спиной маленький чугунок, в котором батюшка хранил всякие мелочи. В сумке еще несколько лампад, и кадило из серебра. Священника вызвали в соседнее село на крестины… Вот, Светлана и решила навести блеск на церковную утварь, пока Никодим отсутствует.
Ох, не понравится батюшке, как певчая использовала его добро. Без спроса, тем более.
— А тебе обрез на что? — вернула Света сестре замечание. — Плохо прячешь под полушубок, рукоять торчит снизу.
— Да, бли-и-ин! Не собиралась я его кончать… Просто попугать хотела, чтобы раз и навсегда отвадить от нашего дома. Пусть в город к своей беременной шмындре уезжает. Хотел кучеряво жить, припеваючи на наших слезах? Он свой выбор сделал... Дышит, — пригнулась Маринка, чтобы проверить, насколько забили «кабанчика». — Ты его нормально оглушила, Свет. Но, у него башка крепкая. И с крыши падал и в драках получал. Так просто захочешь, да не прибьешь.
— Давай, что ли, в баню его перетащим? Я там с утра подтопила, чтобы котел не замерз, — Светлана, положила орудие мести обратно в необъятную кошелку. Поправила шапку, сползшую на брови. — Ты за ноги, я за руки потяну.
Марья кивнула. Она быстро вернула обрез на нижнюю полку, заставив его летней обувью, что там хранилась. Прислушалась к звукам дома, очень надеясь, что дети после новогодней ночи еще не проснулись. Кивнула сама себе.
Кое-как они вдвоем доволокли здорового мужика до соседнего небольшого строения. Несколько раз Семенов получил по лицу ступенями. Один раз открытием двери предбанника.
Запыхавшись, бабоньки уселись на лавке, разглядывая Мишку, лежащего у них в ногах.
— Чего не жилось, паршивцу? Как сыр в масле катался с тобой, — вздохнула Света. — Ему же все село завидовало, что у него такая пробивная жена. Как бегал за тобой, все ворота с утра обоссыт, пока тебя не дождется, что выглянешь из окна…
— Время меняет всех. Кого-то в лучшую сторону, кого-то в худшую. Этапы были разные, Свет: ругались, мирились,