Я — Эвелин.
Не вместо. Не вместо погибшей. А вместе. Слитая. Принявшая.
И всё же — под этим новым, цельным ощущением — жило другое. Тонкое, тревожное. Чувство недосказанности. Тайны.
Будто сама ткань этой жизни была соткана с узлами, которые ещё не развязались. Почему именно она? Почему не просто память — а полное слияние? Почему голос был не отвлечённым шёпотом, а властным, знающим, уверенным? Почему кровь отзывалась теплом, когда она думала о детях, о земле, о замке?
Ирина ясно ощущала: это не случайность. Не каприз судьбы. Здесь было больше — древнее обязательство, родовой долг или сила, что передаётся не по книгам и не по титулам. Что-то, о чём Эвелин не знала при жизни — и за что, возможно, поплатилась своей слабостью.
Ответы скользили рядом, но не давались в руки. Пока.
Она поднялась, аккуратно сложила жёлтое платье и убрала его обратно. Не как страшную память — как пройденный рубеж.
За дверью шумел замок. Болели люди. Дети ждали. Клан жил — без хозяйки, без порядка, без твёрдой руки.
— Хватит, — сказала она вслух, и голос прозвучал ровно.
Эвелин Маккена больше не будет тихой и сломленной. Не будет ждать, пока решат за неё. Не будет умирать от покорности.
И тогда, уже почти беззвучно, будто признавая это не миру, а самой себе, она добавила — просто, твёрдо, без сомнений:
— Я буду счастливой. Я познаю любовь.
Слова легли спокойно, без мольбы, без иллюзий. Не как мечта — как решение. Как знание, пришедшее не от надежды, а от силы, наконец проснувшейся внутри.
Любовь — не та, что ломает и подчиняет.
Не та, что берёт, не спрашивая.
А та, что узнаёт, принимает и держит — даже в суровом камне Альбы.
Эвелин выпрямилась.
Нить — родовая, древняя — больше не дрожала.
Она натянулась ровно.
И повела вперёд.
Глава шестая: Эвелин.
Эвелин уснула внезапно — не провалившись в темноту, а будто осторожно ступив в тёплую воду. Впервые с того дня, как очнулась, сон был ровным, глубоким, без горячечных обрывков и чужих криков. Тело, измученное болезнью и напряжением, наконец отпустило.
Она проснулась рано, когда в узкое окно ещё только сочился серый рассвет. Каменные стены дышали прохладой, но внутри было спокойно. Не пусто — спокойно.
Эвелин медленно вдохнула и вдруг ясно поняла: начинать надо с тела. Если она хочет удержать всё, что взяла на себя, — детей, замок, клан, — это тело должно стать крепким, послушным, живым.
Она осторожно села, спустила ноги на холодный пол, мышцы отзывались болью.
— Прекрасно, — пробормотала Эвелин, садясь на край кровати. — Начнём с малого. Ты и я, тело. Договоримся?
Тело, разумеется, не ответило, но позволило ей встать.
Она сделала несколько осторожных движений, вытянула руки, расправила плечи. Дыхание сперва сбилось.
— Нет-нет, — строго сказала она сама себе. — Без обмороков. Мне сейчас не до эффектных падений.
Постояла. Подышала. Повторила.
Когда холодная вода коснулась кожи, Эвелин едва не вздрогнула, но заставила себя продолжить — обтереть руки, шею, лицо.
— Вот так, — шепнула она своему отражению в мутном зеркале. — Хватит быть призраком.
В дверь постучали.
— Если это смерть — пусть подождёт, — пробормотала Эвелин и вслух добавила: — Войди.
Сара появилась с одеждой, аккуратная, напряжённая, будто ожидала либо ласки, либо удара — и была готова к обоим.
— Доброе утро, миледи.
— Оно станет добрым, если ты поможешь мне одеться и ответишь на пару вопросов, — заметила Эвелин. — Справишься с таким объёмом ответственности?
Сара моргнула, потом слабо улыбнулась.
— Постараюсь, миледи.
Когда шнуровка была почти затянута, Эвелин как бы невзначай спросила:
— Сара, скажи мне… какие ткани есть в доме?
Девушка замерла. Руки её дрогнули.
— Миледи…
— Я задала простой вопрос, — мягко напомнила Эвелин. — И не кусаюсь. Пока.
— Есть… много, — наконец выдавила Сара. — Из вашего приданого. Лён, шерсть, сукно. Был даже шёлк. Хороший.
— Был? — переспросила Эвелин. — Какое трагичное прошедшее время.
— Он… он никуда не делся, — поспешила поправиться Сара. — Просто… всё у Агнес.
— Разумеется, — сухо сказала Эвелин. — А у Агнес, это почему?
Сара опустила глаза.
— Леди Фиона не дозволяла трогать ткани. Говорила, что вам… не до них.
— Как предусмотрительно, — заметила Эвелин. — Я умирала, так что действительно — зачем мне платье.
Сара вспыхнула.
— Я не это имела в виду, миледи!
— Я знаю, — вздохнула Эвелин. — Но именно это и было сказано.
Она сделала паузу, затем решительно сказала:
— Принеси мне еды. Быстро. Но не той, что дают больным из жалости. Мне нужна еда живого человека.
— Да, миледи!
Через несколько минут, расправившись с похлёбкой и хлебом, Эвелин поднялась.
— А теперь, Сара, ты покажешь мне кладовые.
— Агнес будет недовольна…
— Агнес переживёт, — спокойно ответила Эвелин. — В отличие от меня. Если я снова начну падать в обмороки — это будет дурно выглядеть на фоне её ключей.
Агнес встретила их, как встречают непрошенных гостей, которые, к несчастью, имеют законное право быть здесь.
— Миледи, — натянуто сказала она. — Леди Фиона распорядилась…
— Леди Фиона больна, — перебила Эвелин без тени грубости. — И, к слову, именно я распорядилась обтирать её уксусом и поить отварами. Судя по тому, что жар спал — я была права.
Агнес поджала губы.
— Я исполняла её волю.
— А теперь ты исполнишь волю дома, — сказала Эвелин мягко. — Открой.
— Я не могу…
— Можешь, — возразила Эвелин. — У тебя есть ключи. У меня — имя хозяйки. Давай не будем превращать это в сцену. Я слишком слаба для драм, а ты — слишком умна, чтобы их устраивать.
Молчание.
Ключи звякнули.
В кладовых Эвелин остановилась, осматривая аккуратные свёртки тканей.
— Прекрасно, — сказала она наконец. — Моё приданое. Нетронутое. Как трогательно.
Она обернулась к Агнес.
— Отныне, — произнесла Эвелин негромко, — в этом доме ничто не будет простаивать без нужды. Ни вещи. Ни люди. Ни я сама.
Сара затаила дыхание.
Агнес склонила голову.
Эвелин улыбнулась