Ночь не отпустила их сразу — будто море решало, имеют ли они право на спасение.
После побега карги шла уверенно. Они держались берега, ориентируясь по звёздам и по памяти Эдварда, который знал прибрежные воды лучше, чем казалось на первый взгляд. Целый день и почти всю ночь судёнышко упрямо резало тёмную воду, неся семерых: шестерых мужчин и её — девушку, спасённую из сарая.
Когда напряжение первого часа отступило, она наконец заговорила.
— Меня зовут Мойра, — тихо сказала она, кутаясь в плащ. — Я с Альбы.
Голос у неё был мягкий, с певучими переливами, непривычными для этих суровых берегов.
— Меня увели из дома к морю… продали. Сегодня — первый день, когда я снова жива, — добавила она почти шёпотом.
Никто не стал расспрашивать. Слова её легли между ними, как обет: больше не оставлять слабых за спиной.
Карги шла в сторону земель русичей уверенно. До берега оставалось не так уж далеко — это чувствовалось и по запаху земли в воздухе, и по тому, как менялась волна. Но под утро небо вдруг потяжелело, словно за одну короткую минуту вобрало в себя всю тьму ночи.
Тучи сошлись низко, плотно. Ветер, до того лишь подталкивавший судно, стал резким и злым, ударил в борт, сорвал пену с гребней волн. Вода потемнела.
— Шторм, — сказал Эдвард глухо. — Короткий, но яростный.
Первый гром прокатился над морем, будто ударили по огромному каменному своду. Молния вспорола небо, и в её свете на миг проступили лица — усталые, напряжённые, решившие не отступать.
Степан стоял у весла. До этого часа он не был ранен — ни в побеге, ни раньше. Он держался крепко, всем телом, будто хотел удержать не только судно, но и саму судьбу.
— До берега рукой подать, — сказал он. — Держим курс. Камни лучше пучины.
Ответом стала волна. Потом ещё одна. Дождь хлынул стеной — холодный, тяжёлый, словно ночь решила обрушиться вся разом.
Карги закрутило, развернуло боком. Люди кричали друг другу, но слова тонули в ветре. И вдруг — резкий, оглушающий треск. Судёнышко ударилось днищем о камни.
В тот же миг Степана бросило вперёд. Он почувствовал, как что-то острое вошло в бок, как тело пронзила жгучая боль. Воздух выбило из груди, и он ушёл под воду, не успев ни крикнуть, ни вдохнуть.
Море сомкнулось над ним — холодное, тяжёлое, беспощадное.
Эдвард увидел, как Степан исчез в пене. Не раздумывая, он бросился следом. Нашёл на ощупь — плечо, ворот, тяжёлое, безвольное тело. Обхватил, рванул вверх, борясь с волнами, с камнями, с усталостью.
Плыть пришлось почти вслепую. Море не отпускало, тянуло назад, но берег был рядом — чёрной, неровной полосой сквозь дождь и вспышки молний.
Эдвард выбрался на камни, волоча Степана за собой. Упал на колени, потом снова поднялся, вытянул его выше, туда, где волны уже не доставали.
— Дыши… — выдохнул он, сам дрожа от холода и напряжения.
Степан закашлялся, судорожно втянул воздух. Сознание возвращалось вместе с болью.
— Ты… — хрипло сказал он, глядя на Эдварда сквозь дождь. — Ты вытащил меня.
Эдвард кивнул и разорвал ткань, осматривая рану. Кровь тёмным пятном расползалась по одежде, смешиваясь с солёной водой.
— Жив. Остальное — переживём.
Степан с усилием приподнялся на локте.
— Клянусь тебе, — сказал он медленно и твёрдо, — с этой ночи ты мне брат. Не по крови — по жизни. Пока дышу, не забуду.
Гроза начала отступать. Гром уходил вдаль, дождь редел, ветер слабел. В сером предрассветном свете берег проступал яснее — суровый, каменистый, с редкими соснами. Земля русичей.
Неподалеку раздался кашель.
Эдвард обернулся. У подножия склона, почти у самой воды, сидела Мойра, обхватив себя руками. Рядом с ней — ещё один человек. Измученный, побитый, но живой.
— Макар… — выдохнул Степан, узнав его.
Макар, один из его дружинников, поднял голову и слабо кивнул.
— Живы… значит, не зря.
Об остальных они не знали ничего. Море хранило молчание.
Свет медленно рождался над горизонтом. За их спинами осталась ночь — с цепями, кровью и штормом. Впереди была дорога. Тяжёлая, неизвестная, но своя.
И где-то в этой сырой, холодной тишине уже тянулась невидимая нить — родовая, упрямая, не знающая ни времени, ни моря.
Глава вторая: Пока мир ещё прежний
…Я проснулась резко, будто меня выдернули из холодной воды.
Сердце билось тяжело, в ушах ещё стоял гул моря, а кожа помнила солёный ветер и хлёсткий дождь. Несколько секунд я не понимала, где нахожусь. Потолок спальни был слишком ровным, слишком мирным — совсем не таким, как низкое северное небо, нависшее над каменистым берегом во сне.
Это был сон.
И в то же время — не совсем.
Мне казалось, будто я не просто наблюдала. Я была частью происходящего — шла рядом, дышала тем же воздухом, чувствовала холод, страх и ту упрямую, почти светлую волю к жизни, которая не сдаётся даже тогда, когда всё против неё. Такие сны приходят ко мне нечасто, но всегда — перед чем-то особенным. После них я долго прихожу в себя, словно душа возвращается не сразу, словно часть меня задерживается там, в другой эпохе.
Кто Я? Меня зовут Ирина Волкова.
Я живу в двадцать первом веке. Скоро мне исполнится шестьдесят пять, и я уже отпущу себя на пенсию. Я много лет работала — честно, до усталости, до привычки не жаловаться. Я успешный аудитор, из тех, кому доверяют сложные дела и неприятные вопросы, потому что я привыкла видеть реальность такой, какая она есть, без прикрас и самообмана.
У меня нет детей.
И именно поэтому в моей жизни есть лошади.
Это не замена — это связь. Глубокая, тихая, настоящая.
В конный клуб я пришла больше тридцати лет назад — почти случайно, после одного особенно тяжёлого года. Тогда мне сказали:
— Попробуйте. Лошади чувствуют тех, кто умеет держать боль внутри.
Я попробовала. И осталась.
Я люблю запах конюшни — тёплый, живой, настоящий. Люблю, как