Эвелин подошла ближе, и они потянулись к ней — оба сразу, словно знали. В груди разлилось что-то тёплое, непривычное и болезненно родное.
— Грязно, — сказала она негромко, но твёрдо. — Здесь должно быть чисто.
Кормилица вскочила, испуганно прижимая руки к фартуку.
— Миледи… дети здоровы, клянусь…
— Я вижу, — ответила Эвелин мягче. — И хочу, чтобы так и оставалось.
Она подняла Оливию, прижала к себе. Девочка тут же уткнулась носом ей в грудь, зафыркала. Лиам завозился, требовательно загукал.
— Принесите тёплой воды, — распорядилась Эвелин. — И чистые пелёнки. Здесь всё вымести и вымыть. Сейчас же.
Она уловила взгляд кормилицы — настороженный, недоверчивый. Но возражений не последовало.
Эвелин уселась на лавку, прижимая обоих по очереди. В памяти всплывали обрывки — не её, но словно бы доступные теперь: дети уже не насыщаются одним молоком. Годик. Зубы. Пора подкармливать.
Каша…
Козье молоко…
Без масла пока.
Мысли текли уверенно, как будто кто-то подсказывал изнутри.
— Кашу на козьем молоке, — сказала она, не глядя. — Жидкую. Для детей. Без масла.
Кормилица моргнула.
— Миледи… так не принято…
Эвелин подняла взгляд. Спокойный. Непримиримый.
— Теперь будет принято.
Из детской она вышла позже, убедившись, что окна приоткрыты, очаг вот-вот разгорится, а полы уже метут. Лёгкая усталость навалилась, но отступать было нельзя.
Покои леди Фионы находились рядом. Дверь была закрыта, у порога стояла служанка.
— Жар, — шепнула та. — С ночи.
Эвелин вошла.
Комната была полутёмной, занавеси плотно задёрнуты. Воздух — тяжёлый, затхлый. Леди Фиона лежала, беспокойно метаясь, лицо пылало. Женщина, некогда властная и жёсткая, сейчас выглядела маленькой и уязвимой.
— Окна открыть, — приказала Эвелин сразу. — Но не сквозняк. Очаг — разжечь после.
— Миледи… — начала было Агнес, возникшая у двери.
— Сейчас, — отрезала Эвелин.
Она подошла к постели, коснулась лба Фионы — жар. В памяти всплыло простое, земное знание.
— Воду с уксусом, — сказала она. — Тёплую. И чистые полотна.
— Зачем? — недоверчиво спросила Агнес.
— Сбить жар, — ответила Эвелин. — Если хотите, чтобы она пережила эту горячку.
Она сама обтерла Фиону, осторожно, не причиняя боли. Женщина застонала, потом дыхание стало ровнее.
— И отвары, — добавила Эвелин. — Когда будут готовы, — для всех. Особенно для леди Фионы.
Когда она спустилась вниз, замок уже менялся. Где-то скребли полы, где-то хлопали окна, запах старости отступал, вытесняемый дымком и свежим воздухом.
На кухне кипела вода. Женщины, переглядываясь, бросали в котлы травы, принесённые с огорода. Тимьян и шалфей отдавали горечь, крапива — зелёную свежесть.
— Всё вымести и вымыть, — напомнила Эвелин. — И здесь тоже. Не торопясь, но тщательно.
Агнес молчала, сжав губы. Она привыкла быть хозяйкой здесь. Привыкла, что навязанная жена — тихая, покорная, незаметная. И теперь смотрела с неприязнью.
Эвелин встретила её взгляд спокойно.
— Это дом моего мужа и моих детей, — сказала она негромко. — И я не позволю ему гнить.
Слуги слушали. Кто-то с сомнением, кто-то с осторожной надеждой.
Она прошла дальше, отмечая про себя: вода есть — из колодца, нужно чаще менять. Птичник небольшой, но яйца свежие. Молоко, мясо, мука, крупа, рыба — всё приходит из деревень клана, значит, голода нет. Есть возможность лечить. Есть возможность навести порядок.
Эвелин остановилась у окна. За стенами замка ранняя весна уже брала своё — зелень поднималась, трава тянулась к свету.
Начнём здесь, — подумала она.
И не отступим.
И впервые с момента пробуждения она не почувствовала страха.
Глава четвертая: 1047 год. (За два года до того, как душа Ирины перенеслась в тело Эвелин.)
1047. Йенн.
Я не должен был становиться главой клана.
Я был воином, которому достаточно знать, где враг и за кого поднимать меч. Я родился вторым сыном и никогда не тянулся к власти. Старший брат, Эд, был создан для неё: рассудительный, твёрдый, уважаемый. Он умел говорить с людьми и держать слово. Я же умел держать удар и идти вперёд.
Всё изменилось в тот год, когда граница снова вспыхнула.
Беспорядки, вылазки, кровь. Эд поехал улаживать дело сам — вместе с Лиди, своей женой. Она была беременна, но упряма и не желала оставаться в стороне. Они не вернулись.
Так я стал тем, кем быть не хотел.
Клан принял меня — потому что другого выбора не было. Король утвердил — потому что порядок на границе требовал жёсткой руки. А потом пришёл приказ, от которого не отказываются.
Брак.
Мне было двадцать шесть, когда королевская печать легла на пергамент. Брак был заключён по высочайшему повелению — ради утверждения королевского порядка и усмирения неспокойной границы между Альбой и Англией. Дочь английского лорда, богатое приданое, союз, который должен был связать земли крепче, чем любые клятвы.
Я подчинился.
Но до того вечера, когда всё стало окончательно необратимым, я поехал к Айрен.
Дом Айрен стоял в стороне от замковых стен — небольшой, ухоженный, всегда тёплый. Там пахло чистотой, свежим хлебом и чем-то ещё… спокойствием. Айрен умела быть хозяйкой. Вдовой она стала рано — её первый муж был стар, жаден и жесток. Она пережила его и выжила. И сделала выводы.
Она была моложе меня — двадцати пяти лет, светловолосая, с пышными формами и вздёрнутым носиком. Родинка над верхней губой придавала лицу что-то насмешливое. Губы, пожалуй, были тонковаты, но это не портило её — Айрен брала не нежностью, а уверенностью.
Она открыла дверь, едва я постучал.
— Ты пришёл, — сказала она, будто знала заранее.
Я не стал объяснять. Она и так всё чувствовала.
Айрен закрыла за мной дверь и задвинула засов. Звук был слишком громким в тишине дома. Она сняла с меня плащ, не спеша, словно это был не жест заботы, а право.
— Ты устал, — произнесла она тихо.
Её пальцы скользнули по плечам, по груди — проверяюще, уверенно. Она прижалась ближе, и я почувствовал тепло её тела, её дыхание у шеи.
— Айрен… — начал я.
— Потом, — перебила она и поцеловала.
Её поцелуи не спрашивали. Они брали. Она отступала шаг за шагом, ведя меня за собой, пока край постели не упёрся в ноги. Огонь в