В дом она вошла усталая, но довольная — с тем тихим, правильным удовлетворением, которое бывает после честной работы. Печь снова фыркнула приветливо. На ужин — картошка с луком на сковороде, тонкие ломтики — бабушка учила: «Лук не жарь до горечи, держи на огне терпеливо, чтоб сладость отдала», — и стакан молока. Инна ела и улыбалась сама себе. Как смешно: я, человек, который знал меню всех модных кафешек на Измайловском, сижу и радуюсь жареной картошке, как ребёнок.
Ночь снова пришла быстро. В тайге ночь не ползёт — она падает, плотная, тёплая, пахнущая травой. На этот раз Инна легла раньше. И всё равно её выдернул из сна звук — не тот, вчерашний тяжёлый, а другой: лёгкие шаги на крыльце, осторожные, как если бы кто-то проверял, скрипит ли ступенька.
Она не зажигала свет. Поднялась, прошла к двери. Ладони снова защипало. Ногти чутко коснулись дерева, и ей на миг показалось, что она слышит, как по древесным волокнам бежит сок, как в глубине доски шуршит застрявшая когда-то соринка.
Снаружи — тишина. Она приоткрыла дверь. В лунном свете на пороге лежал… кусок ткани. Тёмный, грубый, пахнущий лесом, дымом и чем-то звериным. На краю — полоска бурого, как засохшая кровь. Инна подняла. На ткани — выжженный узор: четыре полосы, расходящиеся веером.
— Подарки носить рано, — прохрипел знакомый голос из темноты.
Она вздрогнула — и тут же узнала Данилу. Он вышел из тени, и луна легла на его плечи, на скулы, на глаза. Взгляд — не человеческий на секунду: слишком внимательный.
— Это тебе не нужно, — он протянул руку. — Это… просто работа.
— Работа с полосами? — Инна не отдала. — Это как — художник, но наоборот?
Уголки его губ дрогнули.
— Почти, — сказал он. — Просто иногда лес разговаривает с нами тоже.
— Тогда почему он разговаривает через моё крыльцо?
— Потому что ты дома, — сказал Данила так тихо, что она едва услышала. — А дома — слышат.
Он забрал ткань, кивнул, как кивают тому, кто не задаёт лишних вопросов, и растворился в темноте. Инна стояла ещё долго, пока сырой воздух ночи не стал прорезать кожу как тонкими иголками. Потом закрыла дверь и прислонилась к ней лбом.
Дома — слышат.
Сон этой ночью был другим. Не сны даже — запахи. Влажная земля; тёплая шерсть; горький дым; молоко, которое только что выплеснулось из ведра на траву; и ещё — кровь, тёплая, чуть солоноватая. От этого запаха внутри всё стало острым, как нож. Она проснулась с чувством, будто пробежала марафон — мышцы ныли, ладони гудели, в груди что-то стучало с кошачьей частотой.
Утро перевернуло всё на светлую сторону. Стены оказались молочно-жёлтыми, потолок — выше, чем казался ночью, окно — почти прозрачным. Инна улыбнулась и впервые с момента приезда поймала себя на ощущении, что готовит не завтрак, а день — как блюдо: тщательно, с уважением к каждому ингредиенту. Она замесила тесто на оладьи — на кефире, с каплей растопленного масла, «чтоб не липло к сковороде, а к душе липло», как писала бабушка. Печь гудела ровно.
— Пахнет — как у людей, — сказал на крыльце голос Артёма.
— А то вы лес едите? — усмехнулась Инна. — Заходите.
Артём вошёл без тени вопроса, как входят туда, где их ждут. Данила появился через минуту — словно его позвали запахи. Они ели оладьи со сметаной и малиновым вареньем из бабушкиного погребка, которое Инна нашла вечером, витая крышка проворачивалась тяжело, но сдалась.
— Ты быстро осваиваешься, — сказал Данила, и в голосе было не одобрение даже — констатация.
— Ага. У меня это с детства: новая школа — и я уже староста, — пошутила она. — Правда, потом выясняется, что я не все люблю одинаково.
— Не надо всех любить одинаково, — серьёзно сказал Артём. — Надо — правильно.
— Мудро, — Инна зачерпнула сметану. — Мудро вы тут живёте.
— Мы — просто живём, — отозвался он. — И держим своё.
Слово «своё» прозвучало так, что по коже побежали мурашки. Инна внезапно поняла: это не просто про огород, дом и крыши. Это — про то, что нельзя отдавать и нельзя разделить на «сегодня» и «завтра».
— А ты держи своё, — сказал Артём, поднимаясь. — Дом — начнём крыть после обеда.
— Я помогу, — тут же сказала Инна.
— Поможешь, — согласился он. — Только перчатки надень. И… — он помедлил, будто выбирая силу слова, — если вечером опять услышишь — не выходи.
— Почему?
— Потому что лес, — он улыбнулся краешком губ. — Он… проверяет. А ты ему ещё не ответила.
Ещё не проснулась, — неожиданно ясно подумала Инна. И вздрогнула от собственного слова.
День пролетел в работе. Гвозди звенели, доски ложились на стропила, как ноты на строку; Данила оказался ловким, работал с кошачьей точностью, Артём — без лишних движений, экономно, как люди, которые умеют беречь силы, когда впереди — длинная дорога. Инна таскала доски и не чувствовала усталости — словно внутри завёлся мотор на мягком, густом топливе. Только иногда мир вдруг становился слишком резким: она видела, как муха трёт лапками и как в пыли крошится древесина. И слышала сердце Данилы — легко, ровно; и Артёма — гуще, медленней. Свой — быстрее.
— Пей, — Данила поставил ей в руку жестяную кружку. — А то перегреешься.
Вода была прохладной, в ней пахло железом и льдом. Инна пила и ловила себя на том, что ей хорошо просто стоять среди этих двоих, в этом шуме молотка и тени яблони, которая закрывает от солнца ровно настолько, чтобы не было жарко. Вот бы так и жить. Просто, с досками, чаем и людьми, которые не задают вопросов не из равнодушия, а потому что ответ виден.
К вечеру крыша, как ни странно, перестала проседать взглядом — стало ощущение, что дом расправил плечи. Инна сварила на плитке суп — лёгкий, из картошки, моркови и щепотки перловки, нашла в тетради рецепт — «Суп на тех, кто помог», — и подала в глубоких мисках, на каждую — листик лавра.
— Будет дождь, — сказал Данила, глядя на край неба.
— Откуда знаешь? — Инна сощурилась.
— Оттуда, — он кивнул на лес, и это