Он рассмеялся низко, хрипло, и вернулся к окну. Артём бросил на брата короткий взгляд, но ничего не сказал.
Когда еда была готова, они ели молча. Только звуки ложек да запахи: картошка, грузди, лавровый лист, печь. Инна смотрела на их руки — сильные, широкие, и вдруг ясно осознала: эти двое не просто соседи. Они часть чего-то большего, что держит деревню. И сама она теперь — в центре этого.
---
После обеда они снова вышли во двор. Лес гудел тихо, но настойчиво, будто звал. Инна остановилась, слушая. В груди странно защемило — не страх, нет, а какое-то притяжение.
— Слышишь? — тихо спросила она.
Артём кивнул. — Это лес. Он всегда рядом.
— Он говорит, — добавил Данила. — Но не со всеми.
Инна замерла. Запах хвои, сырой земли, смолы стал таким сильным, что она почти потеряла равновесие. Будто сама тайга дышала ей в лицо. И в этом дыхании было что-то родное, забытое.
Я часть этого, — подумала она. — Я просто ещё не знаю, как проснуться.
---
Вечером они сидели на крыльце втроём. Солнце клалось в траву, комары звенели, чай пах мятой и дымом. Инна смотрела на свои ладони — в мелких царапинах, в пятнах земли, — и улыбалась. Эти руки впервые за долгое время делали то, что имело смысл.
— Спасибо, — тихо сказала она. — За помощь.
— Дом теперь будет держаться, — сказал Артём.
— А ты? — спросил Данила, не сводя с неё глаз. — Будешь держаться?
Инна подняла взгляд. Лес шумел позади, полосами тени ложились на двор. И в этой тишине она поняла: выбор сделан. Она останется. Даже если для этого придётся проснуться совсем другой.
Вдалеке раздалось низкое рычание. Лес будто кивнул.
---
Ночь спустилась внезапно, как падающий занавес. Воздух сгустился, и запахи стали сильнее: прелая листва, дым из соседней печки, лёгкая кислинка молока, разлитого где-то неподалёку. Инна лежала, слушала, как потрескивают доски в крыше, и понимала: сон не идёт.
Она вышла на крыльцо. Луна висела низко, её свет разливался молочно-белыми лужами на траве. В темноте опять мелькнуло что-то большое. Сердце кольнуло, но страха не было — только странное ожидание. Она стояла и дышала, и вдруг всё вокруг стало яснее: как будто сама деревня выдохнула, показывая ей — смотри, ты здесь своя.
— Ты чего ночью бродишь? — тихий голос раздался сбоку. Данила сидел на калитке, легко, как кот, будто это не дерево, а кресло. Его глаза блестели в лунном свете.
— Спать не могу, — честно ответила Инна. — Слишком… громко. Лес шумит.
— Это не шум, — сказал он. — Это он тебя зовёт.
Инна сжала руки. — А если я не хочу?
Он чуть склонил голову: — Тогда не услышишь. Но я думаю, ты уже слышишь.
---
Утро встретило её ярким солнцем и запахом свежескошенной травы. На улице слышался гул — несколько мужчин рубили дрова, переговаривались. Инна пошла посмотреть. У соседнего двора стояли Артём и ещё двое мужчин, тоже сильные, с одинаковым прищуром, словно родня. Они смеялись над какой-то шуткой, и смех был звонкий, свободный, такой, что у Инны дрогнуло сердце.
— Познакомься, — сказал Артём, заметив её. — Это наши братья. Кирилл и Матвей.
Мужчины кивнули ей, пристально глядя, будто изучали каждое движение. Она почувствовала, как под кожей снова побежали искры — знакомое жжение, когда на неё смотрят слишком внимательно. Они тоже знают? — мелькнула мысль.
— Ты в доме Анисьи? — спросил Кирилл.
— Да. Я её внучка, — ответила Инна.
— Значит, дом теперь твой, — сказал Матвей и кивнул, будто признал её права.
Эта простая фраза прозвучала как печать. Инна выдохнула — ей показалось, что плечи стали легче.
---
Весь день прошёл в работе. Мужчины помогали чинить забор, Инна носила воду, варила борщ на печи. В доме пахло свёклой, капустой, луком и лавровым листом, аромат густо пропитывал воздух, даже сквозь щели в окнах. Она ловила себя на том, что улыбается, даже когда тяжело.
Вечером они снова сидели у костра, пили чай из большой чугунной кружки. Над деревней висели звёзды, лес шумел. Инна слушала и знала: что-то меняется. Внутри — и вокруг. И это «что-то» не отнять.
Я дома, — подумала она. — И пусть даже я сама ещё не до конца понимаю, кто я такая — дом уже понял.
Глава 4.
Тропа под кожей
Утро пришло с медовым светом, в котором пылинки летали лениво, как маленькие пчёлы. В доме пахло печью и вчерашним хлебом — тёплым, густым, почти сладким, — а за окном стоял тот самый шум, от которого у городских людей чешутся нервы, а у здешних — успокаивается сердце: лес перешёптывался сам с собой. Инна лежала, слушая, как строится день, и ловила остаток сна: полосы, как дорожные, только не на асфальте — под кожей. Провела пальцем по запястью: ничего, кожа как кожа. Но мысль не отпускала: тропа есть не только в лесу. Она — во мне.
Она встала, подоткнула волосы, накинула бабушкин кардиган — тёплый, будто сама Анисья обняла, — и вышла на крыльцо. Воздух был прохладный, с привкусом реки — значит, с той стороны тянуло сыростью. Где-то далеко прокричала журавлиная пара; ответ прилетел из другой низины. Мир был занят своим, и ей вдруг стало легко от того, что её личные беды не занимают у тайги ни секунды.
Колонка вздохнула железом и выдала воду, обжигающе холодную. Умываясь, Инна поймала в зеркале окна собственные глаза — чуть светлее обычного. Свет застывшего мёда? Или просто утренний обман? Она хмыкнула самой себе: «Доброе утро, зверь внутри, спасибо, что пока тихо». Печь за её спиной повела плечом-заслонкой — одобрительно.
Завтрак получился простой и правильный: яичница на сале, два ломтя вчерашнего хлеба, мочёное яблоко из погреба, пахнущее холодной водой и укропом. Еда здесь как слова — без лишних прилагательных, но всегда к месту. Инна ела медленно, слушала, как трещит сало на сковороде, и думала про ярмарку: сегодня обещала Фрося, что привезут соль весовую, хорошую, и мёд, и травы. Люди. Лица. Голоса. Деревня должна быть не только домами и мужиками в рабочих рубахах. Деревня — это мы все.
— Готова? — голос Артёма прозвучал у калитки, как удар по сердцевине дерева.
Он стоял уже при