— Ярмарка через час, — сказал Артём. — Возьмём тебя. Только обувь поплотнее. Глина после дождя держит не хуже долгов.
— У меня долгов нет, — Инна нацепила резиновые сапоги. — По крайней мере тех, что в тетрадки записывают.
— Хорошо, — кивнул он. — Долги, которые не записывают, хуже, но их и не видно.
Данила кивнул так, будто согласился с чем-то своим, о чём вслух говорить пока рано.
---
Ярмарка разместилась на выкошенной поляне у клуба. Дом с синими наличниками пах краской, соседом — дымком, а воздух висел густой от запахов: мёд — тёплый, тягучий; свежая рыба — с металлической ноткой; дым от мангала, где жарили «что было», не слишком дружно с санитарными нормами; травы — сушёные пучками, шуршащие лугом. Женщины переговаривались, будто шили один разговор на всех ниткой, мужики спорили о пилах, по звуку меряя лес. Дети носились, как воробьи, и каждый второй тащил в кармане глиняный шарик или карамель в бумажке.
Инну разглядывали не как чудо-юдо, а как новую книгу на прилавке: стоит ли брать? Артём представил её без пафоса:
— Внучка Анисьи.
Головы кивали одинаково — понятно. Словно это слово открывало незримую дверь.
— Анисьина — так это своя, — торговка приправами, широкая и краснощёкая, пододвинула ей пакетик: — Лавровый — душистый, не из пакета, и чабрец возьми. С ним чай — как песня.
Инна вдохнула: лавр шуршал солнечной кожей, чабрец пах тёплым камнем. Рядом старик с сединой, как первый снег, отдавал за деньги и взгляд деревянные ложки и ковши. Каждой рукой — по годовому кольцу на дубе.
— Ложка с душой пищу не обидит, — сказал он, протягивая ей ложку из яблони. — Плод даёт — и руку кормит.
— Сколько? — опомнилась она.
— Сынок твой заплатит, — вмешалась Фрося, возникшая как дух порога. — В смысле — кто за тебя отвечать будет. — И подмигнула.
— Пока нет сына, — фыркнула Инна.
— Вот и пока, — смило отсекла Фрося. — А за ложку — испечёшь пирог. С яблоками. Чтоб яблоня не обижалась.
— Испеку, — серьёзно пообещала Инна, прижимая к груди тёплое дерево. Обещание легло, как печать.
Дальше был пасечник, который пах воском и солнцем, и рассказывал, как пчёлы танцуют дорогу друг другу. Инна слушала, и слова «у каждой своя полоска на солнце» легли рядом с бабушкиным «полосы у нас у всех есть». Связывается, — подумала она.
— Пойдём, — негромко попросил Данила, оказываясь рядом ближе, чем вежливо. — Я покажу кое-что.
За клубом от поляны отрывалась тропа, почти незаметная, но ходимая: трава раздвинута ладонью. Данила шагал так, будто заранее знал, где не треснет ветка. Инна поймала себя на том, что копирует его походку: мягко, всей стопой. Земля отвечала, как кот, которого гладят правильно.
Речка вспыхнула серебром. Запах — холодный, чистый, с примесью железа. Это «железо» неприятно звякнуло у Инны в зубах.
— Чувствуешь? — не поворачиваясь, спросил Данила.
— Ржавчина… соляра… — на губах зазвенело слово, от которого внутри стало холодно. — Кровь?
Он молча кивнул на куст у кромки воды. В траве — примитивная, но смертельная петля из троса. На влажной глине — отпечатки: сапог с изломанной «ёлочкой», и второй — смазанный, но огромный: подушка, четыре овала пальцев. Тот самый рисунок, который она видела на своём крыльце.
Грудь сжалась.
— Браконьеры? — прошептала.
— Они, — сухо сказал Данила. — И… наш ходил рядом.
Наш. Слово вошло, как тёплый нож в мёд, не больно — жгуче. Мир стал слишком резким: по воде бежит тень облака, муравей несёт травинку короче себя, паутинка тянется между камнями. Кожа покалывала, ногти хотелось вонзить в землю, как в мягкое тесто.
— Дыши, — Данила не прикасался, но голосом положил ладонь ей на спину. — Не горлом — грудью.
Воздух вошёл широким слоем. Запахи стали словарём: река — льдом и железом, трос — ржавчиной, чужой — табаком и солярой; «наш» — тёплой шерстью, хвоей, горечью чая с чабрецом. В груди что-то ответило: да.
— Если увидишь — не кричи, — сказал он. — Лес сам крикнёт.
Они сняли петлю. Данила работал ловко, понимая, где боль. Смотал трос, поднял взгляд — и, будто принял решение:
— Я знал, что ты почувствуешь. Вчера — у крыльца, сегодня — здесь. Ты — из нас.
Камень упал в воду — глубоко. Инна не смеялась и не плакала. Просто встала на место — как доска в паз.
— Артём не одобрит, что ты повёл меня, — заметила почти машинально.
— Артём одобрит всё, что не навредит, — усмехнулся Данила. — И не пустит тебя одну. Но ты уже сказала «иду». Внутри.
Она не стала спорить.
---
На ярмарке шум поднялся — гармонь, смех, споры о картошке. Мир не сужался до угрозы, он расширялся, чтобы её вместить. Возле тканей молодая женщина с тёмной косой раздавала советы: «этот ситец — на наволочки, этот — на сарафан, этот линяет, не бери». Рядом стояла сухонькая старушка в сером платке — крошечная, но глаза иглами. Не продавала — просто стояла и смотрела, как будто у неё свой учёт душ.
— Ульяна, — прошептал за спиной Артём, возник бесшумно. — Повивальная. Смотрит не из любопытства.
Старуха будто услышала, повернула взгляд к Инне. Взгляд не добрый и не злой — узнающий.
— Подойди, дитя, — сказала тонким, но крепким голосом.
Инна подошла. Данила — тенью, Артём — камнем за спиной.
— Руки, — велела.
Инна раскрыла ладони. Царапины, новая кожа, пятна травяного сока. Шершавый палец провёл по линиям, будто читая тесный текст.
— Упрямая, — сказала Ульяна. — И слышишь. Но не лезь туда, где зов не твой. Подождёшь — сам придёт. Твоё — умрёт, если поторопишь.
— Я учусь, — коротко ответила Инна.
— Учиться — не стыдно. Забывать — стыдно, — кивнула старуха и перевела взгляд на Артёма: — Смотри, чтоб не перегнула.
— Смотрю, — спокойно отозвался он.
— И ещё, — снова к Инне. — На пороге кровь не оставляй. Ни свою, ни чужую. Поняла?
— Поняла, — сказала Инна, ощущая, как слова ложатся не в голову — на порог сердца.
---
Дома пахло тканью — свежей,