Прежде всего обращает на себя внимание качественно новая роль «мировых религий» (или «квази-религий», если говорить, например, о конфуцианстве). За исключением ислама, они возникли задолго до общепринятой даты начала Средневековья, но их последующее распространение придавало отдельным регионам гораздо большую связанность, чем прежде, открывая новые возможности для взаимодействия на глобальном уровне. Но об этом пишет множество историков.
Однако гораздо реже упоминают о такой «визитной карточке» этого периода, как исключительно высокая роль номадов в Средние века, а в особенности роль «кочевых империй». Исчезновение этих империй (точнее исчезновение в качестве надрегионального фактора) примерно совпадает с началом Нового времени.
Античные цивилизации лишь в самом конце своего существования столкнулись с чем-то подобным кочевым империям. Скифы и сарматы не образовывали относительно устойчивых объединений, далеко выходящих за привычный ареал обитания, и не стали для оседлых соседей такой угрозой, которая требовала мобилизации всех ресурсов [15]. И только хунну заявили о себе настолько весомо, что вынудили молодую империю Цинь, лишь недавно объединившую китайские царства, приступить к возведению Великой стены. С этой поры дуализм империи кочевой и империи оседлой будет приводить в движение этнополитические качели Евразии. Ответом на вызов со стороны кочевников станет укрепление оседлых империй, на что, в свою очередь, номады порой будут отвечать созданием «теневых империй» по терминологии Т. Дж. Бартфилда [16]. Круги от этой пульсации, зарождавшейся в Центральной Азии, будут расходиться все шире по всей ойкумене средневекового мира. Кочевые империи сменяли друг друга, трансформировался и способ их взаимодействия с оседлыми соседями — от «дистанционной» эксплуатации и торгово-даннических отношений до завоевания и различных форм симбиоза с покоренным населением. Главное, что степной пояс, протянувшийся от Подунавья до Большого Хингана, стал осью, вокруг которой вращалось колесо истории средневековой Евразии.
Кочевое хозяйство сочетало в себе высокую производительность с хрупкостью. Для выпаса скота и переработки продукции хватало меньшинства трудоспособного (и боеспособного) населения, остальные номады обладали достаточным временем, чтобы пить кумыс, охотиться в степи, слушать песни о подвигах предков. Но достаточно засухи, слишком суровой зимы, эпизоотии или иных напастей, как кочевники, неспособные делать запасы, оказывались на грани голодной смерти. Отсюда повышенная воинственность степняков, сочетавшаяся с их боеспособностью прирожденных всадников. Без оседлых соседей выживание, а тем более развитие кочевых племен было крайне затруднено.
Доступ к внешним ресурсам создавал у кочевников условия для политогенеза. У их оседлых соседей «кочевой вызов» также сильно влиял на формы политической эволюции.
Соседство с воинственными номадами формировало ритмы существования оседлых народов не только в Евразии. Воздействие кочевого фактора на жителей Магриба и Леванта обычно иллюстрируется пассажами из Ибн Халдуна, ставшего столь популярным у политических антропологов и макросоциологов [17]. Ибн Халдун, конечно, знал об успехах тюрок и монголов, но в первую очередь опирался на пример арабо-бедуинских завоевателей: хилалитов, альморавидов, альмохадов, волнами накатывавших на Магриб и Аль-Андалус. Но кочевники Аравийской пустыни и Сахары не основывали империй. То ли потому, что не позволяли природные условия, то ли потому, что средством эффективной надплеменной консолидации вместо имперской политической системы успешно служили разные течения ислама, а может быть, средневековым бедуинам и берберам не требовалось создавать свои «теневые империи» за неимением достойного противника в виде империи «настоящей» [18]. Во всяком случае, Ибн Халдун не рассматривал вариант, при котором на вызов кочевников оседлые жители находили достойный имперский ответ.
Тем не менее, империям, созданным оседлыми жителями, удавалось, хоть и с переменным успехом, противостоять кочевникам Великой Степи. Но они нуждались в ресурсах: нужно было строить укрепления, содержать сильную армию, предпринимать эффективные, но затратные дипломатические усилия. Империям важно было сохранить свободное крестьянство в качестве основного налогоплательщика и резерва для пополнения войска. А значит, надо было следить за регулярным сбором налогов, составлять кадастры, препятствовать закабалению крестьян крупными землевладельцами. Для всего этого требовалась сильная бюрократия, порождавшая особую политическую культуру. Старые империи, чья традиция уходила в далекое прошлое — Китай, Византия, Иран, демонстрировали на удивление много общего в своем развитии. Они сохраняли и развивали высочайшую культуру, помогавшую возродить страну после упадка или даже временной утраты независимости.
У «имперского чуда» была своя цена. Империя слишком дорого обходилась населению, что было чревато мощными народными восстаниями, она постоянно вела войны и не была гарантирована от военных неудач и вторжений неприятеля. В случае максимального успеха, когда непосредственная угроза ее существованию казалась ликвидированной, империя могла приостановить развитие с целью «заморозить» общество, сохраняя стабильность. Знакомая нам китайская политическая максима, предписывавшая «обрубать ветви, чтобы лучше рос ствол» (или, как вариант, «угнетать корни, чтобы лучше рос стебель»), предполагала отказ от «излишеств», тем более таких, которые угрожали сохранению внутреннего равновесия сил в империи. Этим мотивировался отказ от экспедиций в Индийский океан, введение «морских запретов».
Каким бы тяжким ни было бремя империи, отсутствие имперской традиции или отказ от нее оборачивались еще более тяжелыми последствиями при контактах с номадами. Некоторые из стран, лишенных сильной центральной власти, превратились в пустыню, другие напрямую управлялись завоевателями, третьи эксплуатировались дистанционно — как, например, русские земли в составе улуса Джучи. Часто кочевники, проникая в страну, занимали в ней место военной элиты. В странах Ближнего, да и Среднего Востока военная элита была в целом тюркоязычной, а основное население и уцелевшая часть старой элиты говорили на арабском, фарси и других языках.
Важно, что взаимодействие с кочевым миром и его традициями не было уделом лишь стран, непосредственно окаймлявших Великую Степь. Импульсы, порождавшиеся взаимодействием кочевой и оседлой культур, распространялись на всё новые территории. Одни страны стремились подражать имперской бюрократической модели (Япония, Аннам, Корея, но также Болгария и Сербия, закавказские царства), другие попадали под управление носителей кочевого воинского искусства — наемников и гулямов, захвативших власть (Делийский султанат, мамлюкский Египет). Наследие кочевых традиций могло быть большим или меньшим: так, держава Тимура не была кочевой империей, но для современников и для себя самого он был преемником монгольской славы и удали. Некоторые государства, сложившиеся либо как наследники, либо как наследные противники номадов, усваивали военные и политические традиции, выкованные в горниле взаимодействий кочевых и оседлых империй. Достаточно убедительными примерами среди прочих могут служить Османская империя и Русское государство Московского периода.
Таким образом, регионы соприкосновения кочевого мира с оседлым были центрами, от которых расходились «сейсмические волны». Но, разумеется, они не достигали в равной мере всех регионов Старого Света. Были зоны, в силу своего географического положения, защищенные