Города Сакаи и Хаката, игравшие основную роль в заморской торговле, историки сравнивают с европейскими «вольными городами», настолько сильна была в них роль крупных купцов. Расцвет торговли, рост числа сделок и их усложнение вели к появлению бумаг, аналогичных векселям и чекам. Все более развитой становилась кредитная сфера. Когда сёгун Ёсимицу попытался обложить налогом доходы ростовщиков и менял, то только в Киото насчиталось свыше 350 таких контор. Купцы, ростовщики, менялы, изготовители сакэ, монахи, управляющие делами своих общин, собирали солидные состояния. Они были объектом ненависти для обремененных долгами крестьян и воинов, но вели экономную жизнь, не гонясь за яркой роскошью. Многие из них входили в секту Лотоса, с ее позитивным отношением к накоплению богатств. Скромность в сочетании с достатком развивала хороший вкус, элегантность, умение ценить неброское, но подлинное искусство.
При авторитете традиции в Японии XV века жесткие каноны, регламентирующие искусство, оставались достоянием узкой группы столичной (киотской) аристократии, тогда как провинции жили своей насыщенной культурной жизнью.
Несмотря на то что в начавшуюся с середины XV века «эпоху воюющих провинций» центральное правительство де-факто отсутствовало на протяжении более чем ста лет, в Японии продолжался экономический рост и культурный подъем, достигшей своего апогея в эпоху Эдо.
Таким образом, мы можем констатировать, что в регионе наблюдался бурный рост товарно-денежных отношений, оживленных морской торговлей и в свою очередь стимулировавших ее. Хотя центральная власть в определенный период могла поддерживать подобный рост, конфуцианская модель бюрократического государства («этатизм») содержала немалые возможности для его сдерживания или даже блокирования, исходя из того, что процессы, порождавшиеся экономическим ростом, таили в себе угрозу для существовавшего социально-политического порядка. Поэтому прогресс особо очевиден был там, где по каким-то причинам воздействие государства было ослаблено, но отсутствовала видимая внешняя угроза.
Новые рубежи ислама
XV столетие — время быстрого распространения ислама на новые территории. Лишь иногда дело сводилось к прямому завоеванию мусульманами «страны неверных», понимаемой как «территория войны» (дар-ал-харб). Чаще ислам шел иными путями, как, например, в африканском Сахеле (Судане). Мусульманские купцы, занятые в транссахарской торговле, а иногда и сопутствовавшие им проповедники, селились в городах, занимая отдельные кварталы, мало общаясь с другими горожанами и совсем не контактируя с сельскими жителями. Однако правители быстро осознавали, что ислам может значительно укрепить их власть, перестроив все управление страной. Приняв ислам, они придавали старому соперничеству характер «священной войны» и успешно теснили соседей. Последние либо покорялись, либо сами переходили в новую веру, либо же иногда оказывались способны на эффективное сопротивление, при этом значительно модифицировав свои конфессиональные и административные основы. Так, в Западной Африке, если народы хауса к XV веку в большинстве своем приняли ислам, то племена моси (совр. Буркина-Фасо) создали воинские сообщества, настолько успешно противостоявшие исламскому окружению, в частности могучей империи Сонгай, что, прослышав о них, португальцы предположили в них воинов пресловутого «царства пресвитера Иоанна». Более известный пример успешного сопротивления исламскому наступлению представляла собой Эфиопия.
Второй путь исламизации предполагал относительно мирную постепенную интеграцию мусульманских купцов в местные сообщества. Зона арабо-африканского синтеза протянулась полосой вдоль Индийского океана — от Африканского рога до современного Мозамбика. Пришельцы из Аравии и Персии (Шираза) селились среди африканцев, активно смешиваясь с ними. В итоге образовалась «береговая» культура — суахили (от арабского сахель — берег), основу которой составляли самоуправляющиеся города, ведущие интенсивную торговлю с Южной Азией. К XV веку таких городов насчитывалось около трех десятков, самым процветающим из них был Занзибар.
В XV веке в Юго-Восточной Азии можно было наблюдать оба варианта распространения ислама, хотя первый путь все же был более характерен. К началу этого столетия гуджаратские купцы-мусульмане, все более оттеснявшие индуистов с торговых путей Индийского океана, усилили свое присутствие на Суматре и на Малаккском полуострове, обращая в новую веру своих местных контрагентов. Опираясь на мусульманских купцов, яванский принц Парамешвара в начале столетия принял ислам и встал во главе созданного им Малаккского султаната под именем Искандер-шаха. Султанат быстро разрастался, борьба с индийско-яванскими традициями, еще достаточно сильными в среде знати, закончилась кровавым дворцовым переворотом Музаффар-шаха в 1444 году, когда мусульмане окончательно устранили от власти своих соперников. Ислам способствовал установлению сильной центральной власти султана, что привело к быстрому территориальному росту Малаккского султаната и способствовало переходу в новую веру многочисленных княжеств на Суматре и других островах. Вскоре малайские купцы и проповедники распространили ислам на острове Борнео, Молуккских островах, на Южных Филиппинах и на юге современной Камбоджи. Культура, основанная на индийском влиянии, отступала под натиском молодой малайско-мусульманской культуры, перешедшей на арабо-персидскую письменность и предлагавшей малайский язык как средство межэтнического общения.
Произошла бы полная исламизация всего обширного региона Юго-Восточной Азии, если бы в XVI–XVII вв. сюда не пришли европейцы, радикально изменившие конфессиональный ландшафт?
На пути ислама здесь встречались общины китайских колонистов, прибывавших сюда вопреки «морским запретам». Но, насколько известно, конфессиональных конфликтов между ними и малайскими мусульманами не возникало, возможно, потому, что среди осевших здесь выходцев из Поднебесной было немало хуэцзу — китайских мусульман. Вспомним, что и «Золотым флотом» командовали в основном мусульмане. Однако конфуцианская государственная традиция представляла собой вполне действенную альтернативу политической исламизации. Традиционно сильным было конфуцианское наследие в Северном Вьетнаме. Несмотря на тяжести неравной борьбы с династией Мин, Дайвьет укрепил свое влияние в регионе. Ле Лой, восстановивший независимость страны, осуществил преобразования, вполне созвучные китайскому образцу государственности. Проводились конфискации земель нелояльных аристократов, регулярное составление кадастров, раздача земель чиновникам в зависимости от их рангов, организовывались экзамены на чин и т. д. Весьма успешное государство Аютия придерживалось скорее буддийской, чем конфуцианской традиции. Но оно было основано тайцами, постоянно подпитываемыми потоками беженцев с территории Нанчжао, завоеванной сначала монголами, а затем и династией Мин. За века соседства с Поднебесной тайцы впитали некоторые китайские политические традиции. По сравнению с конкурирующим государствами Индокитая, носившими либо патриархальный, либо деспотический характер (например, как Камбуджадеша), Аютию отличало существование бюрократической прослойки, придающей отношениям между правителем и подданными более обезличенный характер, что делало власть более устойчивой.
Некоторое время растущей мощи мусульманских государств противостояла империя Маджапахит, господствующая на Яве и других островах Нунсантары (Индонезии). Местные махараджи пытались консолидировать общество, способствуя индуистско-буддийскому симбиозу. Шива и Будда «различны, но едины» — гласил