В Индии в XIV–XV веках расширению исламских государств достаточно долго сопротивлялась империя Виджаянагар, объединившая большую часть Южной Индии, населенной дравидийскими народами. Но при этом политическое устройство «империи» представляло собой качественный разрыв со всей предшествующей традицией общинного строя Южной Индии. Внешняя угроза — со стороны сначала Делийского султаната, затем сменившего его государства Бахманидов — способствовала консолидации земель юга, и махараджи последней индуистской империи многое заимствовали у своих северных противников, пытаясь утвердить систему служилых наделов, укоренить бюрократию, создать оригинальную фискальную систему. Доходы от морской торговли через порт Гоа позволяли Виджаянагару закупать арабских скакунов для своей кавалерии и собирать наемные войска. Но до XVI века войны с бахманидами не носили характер священной войны. В войсках махараджей служило немало кавалеристов-мусульман.
Бахманидские султаны, в свою очередь, отличались веротерпимостью, ведь на территории их государства, ядром которого было плоскогорье Декан, мусульмане составляли незначительное меньшинство. Султан не мог ссориться с подвластными индусскими князьями и, вопреки заветам пророка, не взимал джизью — налог с «неверных». Вместе с тем, ведя происхождение от иранских шиитов, бахманиды поощряли переселение мусульман из Персии. Это вызвало соперничество между местными мусульманами декани и чужеземцами афаки. Одним из таких успешных афаки был Махмуд Гаван, персидский купец, поступивший на службу султану, ставший визирем и носивший титул «господина купцов». При нем могущество султаната достигло своего апогея, на некоторое время был захвачен порт Гоа, султанат раскинулся от Малабарского до Коромандельского берегов, была проведена важная административная реформа с целью сделать более эффективной систему военных держаний. Но султанат пал жертвой интриг декани, после чего лишился большинства своих завоеваний.
Традиционно сильным было персидское влияние в Гуджарате. Отделившиеся от Делийского султаната гуджаратские султаны пытались бороться с независимыми кланами воинов-раджпутов. Иногда они одерживали победы и брали неприступные раджпутские замки, но попыток насильственной исламизации не предпринимали, предоставив значительную свободу раджпутским вотчинникам-заминдарам. Попытки собирать с них налоги были не очень успешны, но султаны обладали значительными доходами от торговли и ремесла, позволяющими им оберегать свою независимость от делийских султанов и от их преемников вплоть до второй половины XVI столетия. Гуджаратский султанат был не только центром всей торговли в Индийском океане, но становился также «мастерской Индии». Многочисленные ремесленники и еще более многочисленные крестьяне-надомники изготовляли ситцы и шелковые ткани, расходившиеся по всему миру.
Тимур обрушился на Делийский султанат, полностью разгромив его, именно как «страну плохих мусульман». В этом была грустная ирония истории, поскольку в свое время именно Северная Индия приютила мусульманских беженцев со Среднего Востока, спасавшихся от монгольского разорения исламского мира. Делийские султаны гордились тем, что им удалось сохранить ислам в чистоте, проявляли рвение в утверждении мусульманства и добились в этом успехов. Но как только они пытались обратить всех неверных или хотя бы установить жесткую дисциплину, как встречали упорное сопротивление индусского большинства, а порой и мусульманской знати и рисковали потерять власть, проиграв какому-нибудь из своих более толерантных соперников.
В политике и в культуре подавляющего большинства государств Индии шел синтез мусульманской и индийской традиций, о каждой из которых, впрочем, следовало говорить во множественном числе. О том, насколько расколоты могли быть мусульмане, мы убедились на примере султаната Бахманидов. В Южной Индии, в Керале, мусульмане в большей степени были связаны с Аравийским полуостровом, в Гуджарате и Декане — с Персией, в Северной Индии — с афганскими и тюркскими среднеазиатскими государствами, с их сильными кочевыми традициями и «жестким» вариантом распространения ислама. Определенную роль играли конфликты между суннитами и шиитами, активны были различные секты: в Гуджарате, например, махдисты, ожидавшие скорого прихода мессии-Махди, пытались в преддверии этого перейти к уравнительному перераспределению имущества. Ислам в Индии настолько видоизменился, что достаточно быстро стал делить общину правоверных — умму — на иерархически организованные касты. В противоположном стане сторонники Шивы, почитатели Вишну, адепты буддизма, джайнизма, мистической йоги, давно бежавшие из Ирана огнепоклонники-парсы и представители прочих вероучений находились между собой в неоднозначных отношениях. Но именно XV век с его политической раздробленностью, ввиду отсутствия явного гегемона, каким ранее был Делийский султанат, а позже будет империя Великих Моголов, принес Индии экономическое и культурное процветание. Правители состязались друг с другом в меценатстве и строительстве. Брахманы, отстраненные от власти в мусульманских султанатах, стремились реализовать свои социально-политические притязания в возведении и украшении храмов, в которых скульптура порой доминировала над архитектурой. В торговых городах Кералы продолжали развиваться математические школы, добивавшиеся невиданной точности вычислений, вплоть до дифференциальных уравнений.
Но главной чертой культуры XV века были напряженные поиски духовного синтеза. В Раджастане на основе вишнаизма и джайнизма сформировалась удивительная система взглядов бишноев, проповедующих своеобразную «экологическую» религию, настаивая на родстве человека с окружающей природой. В Гуджарате, Синде, Пенджабе и Бенгалии в конце XV века распространилось учение, представлявшее собой синтез исламских и индуистских представлений. Синкретические учения, такие как сатпантх («истинный путь») или бхакти («любовь к Богу»), провозглашали равенство людей перед Богом, ставили под сомнение кастовый строй, отвергая нетерпимость и формализм традиционных учений, сомневаясь в роли мулл и брахманов. Новые идеи в первую очередь были порождением городской среды, откуда выходили основные учителя (гуру), творцы новых религиозных систем, почитаемых людьми разных конфессий. Так, могила ткача-поэта Кабира, учившего, что любовь и правда не в святых местах, но в повседневных делах человека, стала местом паломничества и мусульман, и индуистов разных толков, а затем и представителей новой религии — сикхов. Основоположник сикхской общины, гуру Нанак, в конце XV — начале XVI века призывал прославлять Бога-Абсолюта, невидимого, бесконечного и недосягаемого. Рассказывают, что во время своих странствий Нанак заночевал в мечети, вытянув ноги в сторону Каабы. Служителю, возмущенному тем, что нечестивец осмелился спать ногами к дому Господа, Нанак ответил: «Ты думаешь, что если я сплю ногами к дому Бога, то проявляю непочтительность?
Но попробуй повернуть их в ту сторону, где бы не обитал Бог...» Считая, что за благочестием не надо идти ни в храм, ни в мечеть, гуру осуждал аскетизм и отрешенность от земных дел, призывая к активной деятельности на благо людей.
По интенсивности духовных исканий Индию этого периода сравнивают с Европой эпохи Реформации. Помимо внешнего сходства (отрицание ритуализма и посреднической функции духовенства, утверждение личной ответственности человека за свое спасение) общей чертой можно считать роль этих явлений в развитии новых языков. Подобно тому значению, которое имел перевод псалмов Давида на вернакулярные языки Европы, религиозно-философские песнопения индийских гуру творили литературный язык из диалектов Северной Индии —