— Пожалуйста, прекратите. Вы же калечите себя. — я тянусь к его руке, но он сжимается, глядя на меня как на хищника, хотя он вдвое крупнее и сильнее. — Если вы просто успокоитесь и выслушаете наше предложение, вас больше не будут запирать.
Он продолжает метаться.
— Мне ни хрена не предлагали. Я скорее вскрою себе вены, чем перестану драться за выход из этой тюрьмы.
Мои пальцы сжимаются в кулаки, к горлу подступает тошнота. То, что мы делаем с Дексером, — неправильно. Раньше люди тоже просыпались в Башне в смятении, но все они были достаточно рассудительны, чтобы выслушать маму и осмотреть жилые сектора, прежде чем решить — остаться или уйти. Если люди хотели уйти, их отпускали, накормив и снабдив припасами. Без всяких обид.
Глядя на него, я понимаю: словами его не прошибить. Если он так сильно хочет на волю, мы должны его отпустить.
— Простите. Вы правы. Я посмотрю, что можно сделать, чтобы вытащить вас отсюда. Только, пожалуйста, пообещайте больше не вредить себе.
Он замирает на мгновение и смотрит на меня сквозь упавшие на глаза темные волосы.
— Ты достанешь ключи и отпустишь меня?
— Я поговорю с мамой. Она очень занята, это может занять весь день, но я вытащу вас. А теперь, позвольте мне перевязать ваши запястья?
Он медленно кивает. Я приношу бинты и обрабатываю его раны.
— Несмотря на то, как это выглядит, клянусь, мы не тюрьма. Мы просто помогаем людям.
Дексер кривит губы. Он не верит. Что ж, я докажу это делом.
Мама проводит в лаборатории всё утро и большую часть дня. Она ищет лекарство от Осквернения. Мне хотелось бы сказать об этом Дексеру, но мы не раскрываем это посторонним. Мама говорит, что не хочет давать людям ложную надежду, ведь вирус сложный и до прорыва еще далеко. Но именно эта надежда поддерживает жителей Башни. Мы все работаем ради общего блага.
Я не смогла бы поговорить с ней в лаборатории, даже если бы захотела. Туда допускаются только она и двое старших техников из-за огромного риска заражения при работе с культурами тканей.
Ближе к вечеру мама выходит заняться административными делами: сверяет списки припасов и медикаментов. Она не будет готова к диалогу, пока не закончит всё это и не изучит истории болезней. Это займет часы, поэтому я дожидаюсь конца смены и иду ее искать.
Я нахожу ее на пятнадцатом этаже, в отделении для постоянных жителей. Мы держим их отдельно от вновь прибывших выживших. Раньше я гадала, почему, а теперь понимаю: наверное, чтобы их не тревожил шум, который поднимают такие, как Дексер.
Мама аккуратно причесана, на ней белоснежный халат.
Я подхожу с робкой улыбкой.
— Мам, можно поговорить о Дексере Леджере?
Она не отрывает взгляда от документов.
— О ком?
— О новом пациенте.
Ее губы сжимаются в недовольную линию.
— Он снова доставляет хлопоты? Я велю санитарам снова вколоть успокоительное. Еще пара дней в постели, и он будет готов слушать голос разума.
— Пожалуйста, не надо. Он и так нас ненавидит за то, что мы сделали с ним, он только сильнее будет калечить себя, пытаясь вырваться.
Мама поднимает на меня недоуменный взгляд.
— За то, что мы сделали? За то, что спасли ему жизнь и вернули силы? Мы что, монстры после этого?
Я прикусываю щеку изнутри. Мама под жутким давлением, и я забыла, как болезненно она реагирует на любую критику порядков Башни.
— Нет, мам, конечно нет.
Она подходит к окну и отдергивает штору.
— Посмотри туда, Ру. Что ты видишь?
Внизу — забор с колючей проволокой, который охраняет дюжина вооруженных людей. Дальше — дорога с брошенными машинами и пепелища домов. А дальше… ничего хорошего. Леса и пустоши, кишащие ордами Оскверненных. Выжившие, висящие на волоске. Рыщущие Мутагенты. Так мне говорят, во всяком случае. Я не покидала Башню с самого начала вспышки.
— Оскверненные леса, — отвечаю я.
— И кто бы помог ему там? — жестко спрашивает мама.
— Может, у него есть лагерь. Может, другие выжившие…
— Нет. — она задергивает штору. — Нет никаких лагерей. Нет никаких счастливых городков за горизонтом. Есть только одиночки и военачальники. Он из таких, я вижу. Неуправляемый маньяк. Тебе стоило оставить его там подыхать. Одного взгляда на него достаточно, чтобы понять: он слишком дикий, чтобы его приручить.
Обычно я не спорю с матерью, она всё равно не слушает, но слышать такое о Дексере — это уже слишком.
— Мама, он человек, а не дикий зверь. Если он хочет уйти, мы обязаны его отпустить.
Мама возвращается к бумагам.
— Жаль, что он такой упрямый. Нам бы пригодились такие сильные мужчины для охраны забора. На нас могут напасть мародеры — грабить, жечь и убивать. Очень жаль.
От того, как она говорит о Дексере в прошедшем времени, у меня мурашки бегут по коже.
— Что ты собираешься с ним сделать, мам?
Она вздыхает и трет лицо.
— Я еще не решила. Не понимаю, почему люди не хотят здесь оставаться. Ты знала, что Джозайя тоже хочет уйти?
Я не знала, но не удивлена. Джозайя прибыл перед Дексером, и он всё время изводил себя мыслями о том, живы ли его жена и ребенок.
— Мне жаль, но это его решение. Башня не должна удерживать людей против воли. Тебе стоит отпустить Джозайю и Дексера вместе. Так у них будет больше шансов выжить.
В глазах мамы вспыхивает ярость.
— Чтобы Дексер привел сюда своих дружков-мародеров и напал на нас?
— Он не мародер! Он просто выживший, который так хочет на волю, что калечит себя!
Она поворачивается ко мне, ее взгляд ледяной.
— Ру, у меня десятки подопечных. Видимо, у тебя слишком много свободного времени, раз ты стоишь тут и печешься об одном пациенте. Раз смена в больнице окончена — иди на снайперское дежурство, а после вернись в лазарет и скатай четыре дюжины бинтов.
Чувствуя себя никчемной и понимая, что подвела Дексера, я ухожу.
Через десять минут я сижу с винтовкой на коленях, глядя на Оскверненные леса. Должен быть другой способ достучаться до мамы. Она всегда воспринимает нежелание людей оставаться как личное оскорбление всему, что она построила за эти пятнадцать месяцев. Нам всем вдалбливали, что Башня — единственное убежище, но я всегда надеялась, что есть и другие. Другие люди, которые сплотились, чтобы защищать друг друга.
Мне нужно верить в это, иначе мир кажется невыносимо одиноким. Может, однажды мы свяжемся