Подводя итоги года, Йоко и Джон провозгласили 1970‐й «Первым годом После Мира». В своем заявлении они писали: «Мы верим, что последнее десятилетие стало концом старой машины, рассыпающейся на части… И мы думаем, что с вашей помощью сможем собрать ее заново. Мы возлагаем большие надежды на новый год».
Тем временем Тони женился второй раз. Вместе со своей женой Мелиндой Кендалл он жил на ферме в Ольборге, Дания. На тот момент все прекрасно ладили, и он пригласил Йоко с Джоном встретить новый, 1970 год вместе. У Кёко остались противоречивые воспоминания о тех трех неделях. «Это было одно из лучших времен. Мама, папа и мачеха ладили. Джон был прекрасен. Они часами играли в маджонг, вместе готовили – сидели на соковой диете, которую им прописал Дик Грегори. Не было никаких ассистентов. Были моменты полной гармонии». Но затем, по ее словам, «все рушилось из-за какой-нибудь мелочи. Постоянные взлеты и падения».
Они оставались в Дании и не присутствовали на открытии выставки «Мешок» 15 января 1970 года, где были выставлены литографии Джона. Вдохновленный Йоко, он создал 36 работ на основе их совместных зарисовок – свадебных моментов, постельного перформанса и интимных сцен (некоторые изображения содержали откровенный сексуальный контекст).
Четырнадцать литографий были выставлены в лондонской галерее. На следующий день после открытия полиция провела обыск, конфисковав восемь рисунков за «непристойность». Детектив заявил: «Подобные „шедевры“ обычно украшают стены общественных туалетов. Пожалуй, это еще мягко сказано – они похожи на творчество воспаленного сознания».
Йоко позже признавалась: «Я думала лишь о… художественной ценности этих рисунков, когда предложила их опубликовать. Совсем забыла, как их могут воспринять… Ну, знаете, в этом плане… Поднялся невероятный скандал. Нам было ужасно неловко».
Йоко и Джон переждали бурю в Дании. Когда в конце января они наконец уехали, для Йоко прощание с Кёко оказалось особенно тяжелым.
Вернувшись в Титтенхерст-парк, Йоко и Джон практически не покидали своей спальни на втором этаже. Их вновь накрыла меланхолия. Хотя поездка в Данию стала желанной передышкой и прошла относительно спокойно, мрачное настроение вернулось, поглотив их с новой силой. Конфискация литографий и абсурдная шумиха вокруг были как свежая рана. Они поссорились. Джон выплескивал разочарование вспышками гнева. Когда гнев обрушивался на Йоко, она замыкалась. После ссор Джон неизменно просил прощения.
Были и хорошие новости: суд на Марлборо-стрит прекратил дело о литографиях Джона, признав их эротическое содержание частью художественного выражения. Но главная новость грянула в апреле: Пол объявил о выходе сольного альбома McCartney и своем уходе из The Beatles. Впервые именно ему пришлось принять на себя всю ярость публики. Газеты вышли с кричащими заголовками: «Пол покидает The Beatles». Как писал биограф Джона Рэй Коннолли, «за считаные часы он стал самым ненавидимым человеком на планете». Джон бушевал – он хранил молчание о распаде группы, тогда как Пол использовал эту новость для раскрутки своего альбома.
В том же месяце Ян Веннер из Rolling Stone приехал из Сан-Франциско в Титтенхерст, надеясь взять сенсационное интервью у Джона. Однако Йоко сообщила, что Джон находится в состоянии глубокой депрессии и паранойи, что делает встречу невозможной. Сама она тоже переживала не лучшие времена. Вдобавок к ее недомоганию, она снова была беременна и опасалась очередного выкидыша.
В своем состоянии Джон особенно восприимчиво отнесся к книге «Первобытный крик» американского психолога Артура Янова. Его заинтриговали результаты описанной в ней терапии – освобождение от «первобытного крика», заявленного как «лекарство от невроза». Это напомнило ему вокализации Йоко.
Он передал книгу Йоко, которая тоже заинтересовалась методом. Она позвонила Янову и попросила его прилететь из Лос-Анджелеса для их лечения. Терапевты обычно не совершают такие поездки, но Йоко и Джон не были обычными пациентами. Янов прилетел в Англию с женой и коллегой Вивиан, а также их детьми. План заключался в том, что он будет работать с Джоном, а Вивиан – с Йоко.
Позже Янов нарушил профессиональную этику, подробно рассказав о Джоне. Он вспоминал, что, прибыв в Титтенхерст-парк, застал его «в ужасном состоянии. Он не мог выйти из своей комнаты». «Джон испытывал такую боль, какую я редко встречал в своей практике», – признался Янов. О Йоко он не распространялся, но и она боролась с депрессией, хотя в тот момент справлялась лучше Джона.
Йоко и Джон начали терапию и продолжали ее в течение месяца, пока Янов не сообщил, что должен вернуться в свою клинику в Лос-Анджелесе. Он посоветовал им приехать в Лос-Анджелес и продолжить лечение у него и Вивиан там.
Йоко и Джон отправились в Лос-Анджелес и сняли дом в Бел-Эйр. Каждый день они приходили в кабинет Янова в Западном Голливуде, чтобы говорить, кричать и плакать. Для Джона терапия стала откровением, для Йоко – в меньшей степени, хотя она и признала в интервью BBC: «Я думаю, что „первобытная терапия“ действительно помогла нам». Однако их энтузиазм угас, когда Янов предложил снимать их во время сеансов. Они отказались, и он рассердился. Несмотря на это, Джон провел в Лос-Анджелесе четыре месяца – дольше, чем ему по закону разрешалось находиться в Штатах. Позже Янов сказал: «Они прервали терапию в самом начале, по сути. Мы только-только начинали».
Перед возвращением в Англию и в Титтенхерст-парк, в конце июля, Йоко экстренно госпитализировали – у нее случился еще один выкидыш.
Йоко и Джон были раздавлены горем и, как обычно, обратили свою боль в искусство.
Глава 13
В Лос-Анджелесе, когда они не были заняты сеансами терапии или не загорали у бассейна в Бел-Эйре, Йоко и Джон работали над песнями, включая те, что начали еще в Лондоне. Депрессия, приведшая их к терапии, и боль, вырвавшаяся во время сеансов, нашли выход, когда они вернулись в студию в Англии, чтобы записать два альбома: Yoko Ono/Plastic Ono Band и John Lennon/Plastic Ono Band. Для этого собрали новый состав Plastic Ono Band: Джон (гитара), Клаус Форман (бас) и Ринго Старр (ударные). Йоко отмечала, что музыканты блестяще сыграли на ее пластинке: «Раньше Клаус и Ринго довольно равнодушно относились к тому, что я делаю, но на этот раз они по-настоящему прониклись».
Ринго вспоминал: «Ее запись была веселой – как джем-сейшн, а потом она пускалась в свое безумное пение».
Йоко объяснила,