— Следуй за моим голосом, любимая, — попросил Всадник. — Давай споем вместе, призывая лето, как мы делали прежде. Без тебя я брожу в ночи, и мое сердце давно превратилось в лед.
Все три девы стояли не двигаясь, запрокинув головы и закрыв глаза. Он подошел к одной из них. Сердце Таны подпрыгнуло — к той самой! Всадник взял ее за руку и вывел из столба света.
— Ты простишь? — только и вымолвил он, обессилев после своей песни.
— Давно простила.
Дева опустила голову на его плечо. Одеяние и полупрозрачная кожа голых предплечий Всадника пошли трещинами. С волос опадали сосульки, разбиваясь со звоном, хоть снег и был мягкий. Он вскрикнул, словно от невыносимой боли. Колени задрожали, а пальцы судорожно сжались, царапнув по жесткому платью девы.
— Разве больно, когда разбивается ледяное сердце? — тихо спросила Эква.
Лед осыпался с Всадника, словно корка. Под их ногами таял и таял снег, и вот уже крохотный ручеек выводил свою мелодию.
— Ну хватит, — засмеялась Эква. — Иначе весенним духам не оставите работы.
Она снова взмахнула рукой. Две девы пропали, их проталины понемногу покрывались льдом, а рядом с Таной стояли два духа летнего леса: юноша и дева. Всадник, теперь в таком же одеянии из коры, прошептал одними губами: «Спасибо». Дева прижималась к нему, словно боялась, что он исчезнет. Но исчезли оба.
— Ты еще встретишь их, когда придет лето, — пообещала Эква. — Всему свой черед: зиме и лету, предательству и прощению, разлуке и встречам. Кстати о встречах.
— Тана, — послышался отцовский голос позади.
Тана обернулась и бросилась к отцу, который привычно подхватил ее на руки и поднял высоко в воздух. Первый луч полоснул небо.
— Что это ты бродишь в лесу, дочка? Замерзла? Разве можно уходить одной?
— Нет, госпожа Эква обо мне позаботилась.
— Кто? Небесная жена Нуми-Торума? Вот выдумщица моя.
— Да нет же, отец, вот она!
Тана обернулась, но никого не было, даже Тэбням пропал. В снегу что-то поблескивало, жадно ловя скупой свет зимнего утра. Тана высвободилась из отцовских объятий и подняла вещицу. Это оказалась плоская фигурка лося, словно нарисованная расплавленной бронзой, из какой кузнец в далеком поселении делал те самые колокольчики для Великой лиственницы.
«Отдай матери», — прозвучал голос Эквы.
Тана обернулась к отцу, но тот явно ничего не слышал.
— Пойдем-ка домой, дочка. Я со счету сбился, сколько меня не было. Даже не помню, где бродил. Заболел, должно быть. Мать-то, поди, извелась вся.
Тана сжала в ладони фигурку лося. Пусть его большой собрат ушел на небо, эта вещица теперь будет хранить ее семью — она точно знала. И у мамы обязательно родится сын, а может, даже не один. А когда придет лето, Тана отправится в лес и отыщет там своих новых друзей. Ей бы хотелось посмотреть, потемнеет ли белая зимняя шубка Тэбняма, и послушать еще чарующих песен Всадника.
Это все обязательно будет, пока Большой Лось на небе хранит землю и ее народ.
Оксана Багрий. Подозрительно правдоподобное описание кражи со взломом
Неудобно до ужаса.
Мигель на пробу приоткрывает один глаз. Следом — другой. Под голыми ступнями отполированный до блеска деревянный пол. Доска массивная, старый лакированный клен; чрезвычайно скрипучий; просто мрак и пытка, если нужно прокрасться незамеченным.
В камине горит огонь. Тянет мягким теплом и душным запахом цветов. Мигель кривится, чтобы не чихнуть, а следом прислушивается.
Последнее, что он помнит, — второй этаж особняка, старинная картина в золотой раме, тьма и…
В принципе, расклад понятен. Даже источник головной боли очевиден: кто-то обнаружил его на территории частной собственности и не постеснялся огреть по голове. Да уж. Попался, как детсадовец за кражей чужой формочки для куличей. За такое — только предать публичному порицанию и изгнать из воровского профсоюза.
Руки связаны за спиной. Мигель пробует запястья, сгибает пальцы, нащупывает… ничего. Узел вне досягаемости, концы веревки тоже. Завязано идеально. Как по учебнику.
Аж бесит.
— М-м, не-а, — выдыхает женский голос где-то позади, градусов на двадцать пять левее, отмечает Мигель. — Это кандальный узел. Без лезвия уж никак не развяжете.
Мигель тут же дергает головой, чтобы оглянуться назад, но его останавливает пятерня, вжимающаяся кончиками пальцев в его затылок. Размах пальцев небольшой. Дама явно компактная.
— Что тебе от меня нужно? — Мигель дергается вперед.
— И лезвие из ботинка я тоже вытащила, так что с узлом придется смириться.
— Да я уже понял, — фыркает Мигель. Ботинок на нем уже нету. — Что тебе нужно?
— Не дергайтесь, — ласково просит она грудным голосом, а потом даже слегка угрожает: — А то я сейчас полицию вызову.
Мигеля это бесит. Впору бояться или хотя бы нервничать — но его неопределенности доводят скорее до зубовного скрежета.
Она:
1) застукала его в своем доме;
2) врезала ему по башке;
3) связала.
И все еще не вызвала полицию?
Логическую цепочку даже цепочкой-то назвать нельзя: это скорее шапка логических стикеров, из которой Мигель наугад вытаскивает случайные. Вытаскивал бы — да только руки, черт возьми, связаны.
— Давайте начнем сначала, хорошо? — произносит женщина; мягко и терпеливо — прям Мадонна-мать.
— А давай, — соглашается Мигель. Не то чтобы у него есть выбор.
Мигель стреляет глазами влево — рождественские венки и гирлянды, вправо — букеты и деньрожденческие открытки. Все вокруг звенит припыленным достатком, все вокруг пахнет аллергенами: котом, пылью, цветами. Несколько репродукций — написанных, явно недешевых, но и не настолько дорогих, как «Грезы у заброшенной мельницы», висящие на втором этаже в кабинете.
За ними-то Мигель и пришел.
Но «Грезы» остаются в другой комнате, а в этой ему даже нечем воспользоваться, чтобы разрезать узел, вырубить женщину и спасти свою шкуру.
— Это недоразумение, — бросает он.
Женщина выдает растерянный смешок:
— Это недоразумение, что я обнаружила вас в своем доме при попытке украсть висящую у меня картину?
— Окей, чего ты хочешь? Денег? Чистосердечного признания? У тебя под домом подземелье, в котором ты будешь держать меня, полагая, что меня не будут искать?
Секунда напряженной тишины. Задумчивый голос звучит неожиданно спокойно:
— М-м-м, хорошая идея, я запишу.
Что? Что из этого хорошая идея?
Первое правило хорошего вора — не паниковать. Ты никогда не знаешь, что пойдет не так. Может, твой человек в охране вдруг передумает; или у запасных систем окажутся свои собственные запасные системы; веревка соскользнет; в картине обнаружится трекер. Если не хочешь в тюрьму, экстренные проблемы нужно уметь решать на ходу.
А Мигель в тюрьму точно не