— Но мне нужно, чтобы кое-кто ушел незамеченным.
— Мои соболезнования. — Мигель смотрит на драматичный изгиб ее бровей. — Ну, они всегда просто могут взять весь музей на мушку и поснимать картины со стен. Так тоже делают.
Он еще несколько минут предлагает более простые схемы ограблений, такие, которые реально сработают, но Алексия не хочет подкупать своих выдуманных охранников.
— Ограбления так и проходят в девяноста процентах случаев, — цыкает Мигель. — Уж извини, что это недостойно твоей высокой литературы.
— Но это слишком просто. Нужно что-то элегантное. — Алексия закусывает губу, взгляд уставший, как будто ее собственное воображение ее подводит. — Ладно, давайте сделаем паузу. Я хочу заказать обед. Вы будете?
— Что, будешь кормить меня с ложечки?
— Я хотела китайскую лапшу, так что корректнее было бы сказать «с палочек». — Алексия тянется к лежащему на столе телефону. — Но вообще я планировала вас развязать.
— И ты уверена, что я ничего тебе не сделаю?
Мигель-то, конечно, не сделает: в его заказе было прописано не брать никакого оружия и никак не вредить владелице, — но она-то об этом знать не может. И тем не менее вот: сидит расслабленная, качает лодыжкой, перебирает сайты с доставкой.
— Уверена, — не отвлекаясь от телефона, отмахивается Алексия. — Между нами, как мне кажется, возникла особая связь. Разве нет?
— Конечно. Стопроц. Развязывай.
Мигель стоит облокотившись о стену; в одной его руке покоится коробка с лапшой, в другой — палочки. После стольких часов в плотной спайке со стулом он захочет присесть еще не скоро.
— Почему вы этим занимаетесь? Ну, тем, чем занимаетесь. — Алексия помешивает палочками вок.
Ее коробка поплывшим черным маркером отмечена «с арахисом», у Мигеля тем же маркером выведено «без арахиса».
Он всасывает порцию лапши и хмурится. Не к месту этот вопрос, вообще.
— Почему я ворую? Деньги нужны.
— Нет, почему именно предметы искусства? — не отстает она. — Вам явно это не очень интересно. Извините, если это личное.
Он смотрит на нее, потом на лапшу, будто решает, стоит ли тратить время на объяснения:
— Да какое там личное. Нет. Просто эта индустрия работает не так, как ты себе это представляешь. Да, иногда ты воруешь картины для ценителей. Иногда ты сам — ценитель. Но еще ты воруешь, чтобы продать. Или для мафии, они любят выставлять картины во время переговоров, нравится им такое, черт их знает. Статусная фишка.
— Но вам-то это зачем? — повторяет она. Интерес неподдельный, Мигель к такому даже немного не привык. — Действительно ради денег?
— Да. Ради денег, — повторяет он, надеясь, что этим ответом закроет тему. Но Алексия не отводит взгляда, и тишина становится слишком ощутимой. — Моя сестра не должна расти так, как рос я. Многие вещи не исправить, но отсутствие бабла я исправить могу. Вот и все.
Мигель, пытаясь перевести разговор на что-то менее личное, бросает:
— Так что в итоге? Это картина Вермеера или нет?
Алексия смотрит мимо него с легкой задумчивостью, потом качает головой:
— В книге этой информации не будет.
— В смысле? Фигня тогда какая-то, а не книга. — Мигель с непониманием хмурится.
Наверное, на такие слова можно и обидеться, но Алексия только смеется:
— Мне кажется, что, если точно сказать, Вермеер это или нет, это лишит историю смысла. Вся суть в неопределенности. В книге должны быть и вопросы, на которые есть ответы, и те, на которые автор отвечает, но не прямо, и те, на которые нет ответов вовсе.
Она сияет: глаза блестят, щеки краснеют — но это, скорее всего, от перца чили в лапше, — и Мигель в этот момент завидует ей так, как не завидовал никому. Как же хочется быть приятной писательницей, живущей в богатом доме, влюбленной в свою работу и верящей, что она выстроила связь с преступником, забравшимся в ее дом. Абсолютно другой мир. Абсолютно другие заботы.
— Я все. — Он закидывает пустую коробку в бумажный пакет из-под доставки, отведенный под мусор. — Давай разберемся с твоими лазерами побыстрее и…
— И вы пойдете домой, — подхватывает она с нечитаемой интонацией, которая может значить все что угодно: от «не уходи, пожалуйста» до «проваливай побыстрее» или «ты правда веришь, что я тебя отпущу?».
Мигель не сомневается, что она его отпустит. Возможно, это он здесь дурак, который верит в выстроенную связь.
— И я пойду домой, — вторит он, потягиваясь. — Лазеры. Рассказывай.
— Я без понятия, что вам рассказать. — Она задумчиво ковыряется в своей еде. — Мне не нравится, как, с учетом ваших комментариев, выглядит положение вещей. Я уверена, что есть хорошее сюжетное решение, я уверена, что могу его придумать, но оно просто не идет мне в голову. Что-то, что было бы интересным, но меж тем реалистичным.
Господи боже ж ты мой. Она начинает хандрить. Мигель ни-че-го не знает о творческих людях. Он знаком с парой человек, которые распускают павлиньи хвосты, закуривают сигаретку и рассказывают, что «воровать искусство — это тоже искусство», но в остальном… В остальном у него не так много друзей. И среди этого скромного количества нет тех, кто рисует, пишет, поет, или чем там еще творческие люди страдают. Он очень абстрактно представляет, каково это — иметь с ними дело.
— Так. Стоп, — грубовато останавливает он ее. — Давай-ка без соплей. Я не писатель, но… не слишком ли ты заморачиваешься? В моей работе нет ничего интересного. Ты смотришь на систему охраны и сразу понимаешь, можешь ты это отключить или нет. Никаких водил, хакеров и двухмесячного планирования. Все сводится к тому, чтобы найти нужную кнопку и найти человека, который для тебя ее нажмет.
Алексия скорбно поджимает губы, и на секунду Мигель чувствует себя плохо. Но ведь кто-то должен сказать ребенку, откуда подарки берутся под елкой? Это все не Санта Клаус, и он не лезет через камин, защищенный лазерами, чтобы пробраться в твою квартиру и незамеченным оставить подарки под елкой.
— Что вы предлагаете? Я люблю эту книгу и не планирую ее бросать.
— Я предлагаю не выносить себе мозг. Пиши то, что тебе нравится. Хочешь лазеры — пусть будут лазеры.
Она настороженно хмурится:
— Но вы ведь сказали, что это неправдоподобно.
— Я сказал, что это неправдоподобно. Но я не говорил,