Мы протиснулись в лаз один за другим. Марек шёл последним и задвинул доску на место так аккуратно, будто делал это не в первый раз.
Внутри было темно, сыро и воняло ещё сильнее.
Если снаружи запах просто бил в нос, то здесь он обволакивал со всех сторон, забивался в горло, оседал на языке. Я чувствовал его вкус, и вкус этот был отвратительным, как будто кто-то смешал тухлую капусту с медным купоросом и заставил меня это лизнуть. Глаза слезились, и первые несколько секунд я вообще ничего не видел, только смутные очертания стен и какие-то нагромождения в углах.
Потом Мира зажгла масляную лампу, и жёлтый свет выхватил из темноты небольшое помещение.
Подвал. Низкий потолок с выступающими балками, каменный пол, покрытый чем-то, о чём я предпочёл бы не думать. Вдоль одной стены лежали тюфяки, накрытые старыми мешками, и выглядели они так, будто в них уже кто-то умирал, причём не один раз. В углу громоздились какие-то ящики, мешки и свёрнутые верёвки.
Грубый стол в центре комнаты был завален бумагами и картами. Я разглядел схему города, испещрённую пометками красным и чёрным. Какие-то списки, написанные мелким убористым почерком. Несколько свитков, перевязанных бечёвкой. Чернильница, перья, огрызок свечи в жестяной плошке.
На стене кто-то прибил ещё одну карту, побольше. Вся северная граница Империи, от моря до гор, и на ней десятки точек, соединённых линиями. Красные кружки, чёрные крестики, стрелки в разные стороны. Возле одного из кружков, того, что обозначал Рубежное, мелким почерком было выведено: «Засыпкин, магистрат. Транзит».
Любопытно. Я-то думал, что связался с местным жуликом средней руки, а оказалось, что жулик этот часть чего-то куда более масштабного. Целая сеть, и наш лысый друг в ней даже не самый крупный узел. Что ж, тем интереснее будет разматывать этот клубок.
В другом углу обнаружился целый арсенал: ножи разных размеров, моток тонкой проволоки, несколько флаконов с чем-то тёмным, аккуратно сложенная одежда тёмных тонов. Всё разложено по местам, всё под рукой, всё готово к использованию в любую секунду.
Уютно тут. Прямо как дома, если твой дом — крысиная нора в заброшенной красильне, а ты — профессиональный убийца на задании.
Видно было, что Мира обжилась здесь уже давно. Несколько недель, не меньше. Тропинки протоптаны в пыли на полу, вещи разложены с той особенной аккуратностью, которая бывает у людей, привыкших жить на бегу. Ничего лишнего, ничего для красоты, только то, что нужно для работы и выживания.
И при этом на столе, рядом с картами и списками, лежала маленькая фигурка из дерева. Птичка какая-то, грубо вырезанная, с облупившейся краской. Детская игрушка, которой здесь совершенно не место.
Я посмотрел на Миру, потом на фигурку, потом снова на Миру.
Она перехватила мой взгляд и ничего не сказала. Просто отвернулась и начала доставать что-то из мешка у стены.
Ладно. У всех свои секреты.
— Садись, — Мира кивнула Соловью на ближайший тюфяк. — Рану нужно обработать.
— Да ладно, царапина, — Соловей отмахнулся с видом человека, которому дыры в спине не впервой. — Я и не такое хаживал. Однажды в Южном порту мне копьём пропороли бок, так я ещё три дня потом…
— Садись.
Она сказала это негромко, без нажима, но Соловей осёкся на полуслове и сел. Просто взял и сел, без возражений, без своих обычных шуточек про «до свадьбы заживёт» и «бабы любят шрамы».
Интересная девушка. Очень интересная. И, судя по тому, как быстро заткнулся Соловей, он тоже это понял.
Мира достала из мешка небольшой флакон с чем-то густым и тёмным. По запаху я сразу понял, что это не дешёвка с рыночного лотка: травы, какие-то эфирные масла, и под всем этим что-то ещё, металлическое и странное. Алхимия. Настоящая, качественная алхимия, за которую в столице берут столько, что на эти деньги можно месяц жить в приличной гостинице, каждый вечер ужинать мясом и ещё останется на девочек.
— Снимай броню, — велела Мира. — И рубашку под ней.
— Ух ты, — Соловей расплылся в ухмылке, — только познакомились, а уже раздеваешь. Я, конечно, не против, но обычно дамы хотя бы имя для начала спрашивают.
Мира молча смотрела, как он возится с застёжками кольчуги, шипя сквозь зубы при каждом движении. Когда броня наконец упала на пол, а следом полетела пропотевшая рубашка, она окинула его взглядом с головы до ног: засохшая кровь на боку, щетина трёхдневной давности, и торчащий из спины обломок древка.
— Я бы обязательно спросила, если бы собиралась запомнить.
Соловей открыл рот, закрыл, потом хмыкнул с чем-то похожим на уважение.
В тусклом свете лампы я увидел его спину.
Шрамов там было столько, что они наползали друг на друга, как черепица на крыше. Старые перемежались со свежими, побелевшие от времени соседствовали с ещё розовыми, а через всю лопатку тянулся длинный след от меча, рядом с которым красовалась пара круглых отметин от арбалетных болтов.
Парня дырявили с завидной регулярностью, и он каждый раз выживал. Это о чём-то да говорило.
А поверх всего этого великолепия красовалась свежая дыра, из которой торчал обломок древка. На фоне остальных она смотрелась почти скромно, как новый постоялец в переполненной гостинице.
— Впечатляет, — сказала Мира, склонившись над раной. В голосе не было ни восхищения, ни отвращения. Просто констатация факта.
Соловей приосанился, насколько это возможно, когда сидишь голый по пояс и тебе ковыряются в спине.
— Двадцать пять лет на службе, — сообщил он с плохо скрытой гордостью, выпятив грудь и расправив плечи. — Каждый шрам это история. Вот этот, например…
Он изогнулся, пытаясь ткнуть большим пальцем себе за плечо, и чуть не свалился с тюфяка.
— … от поединка с тремя наёмниками в Южном порту. Три здоровых лба, все с мечами, а я только из таверны, выпивший слегка, и без доспехов, в одной рубашке. И они думали, что легко со мной справятся, потому что я был навеселе, да и хромал после той истории с лошадью, но я им показал…
— Мне не интересно, — перебила Мира, не отрываясь от раны.
Она говорила это тем же ровным тоном, каким сказала бы «на улице темно» или «в этом углу паутина». Без попытки обидеть или поставить на место. Просто информация: твои истории меня не интересуют.
Соловей моргнул, явно не ожидавший такого поворота, но сдаваться не собирался.
— … показал, что опыт важнее молодости!