— Готовы? Или ещё пообщаетесь с воздушной разведкой?
— Трогай, — буркнул Марек. — Пока я не передумал и не оставил его здесь.
— Не оставишь, Ковальски! — жизнерадостно откликнулся Сизый. — Я ж теперь типа ценный кадр! Стратегический ресурс! Глаза и уши команды!
Я высунулся из окна и посмотрел вверх. Сизый сидел на крыше, вцепившись когтистыми пальцами в багажную решётку, и выглядел абсолютно счастливым. Ветер трепал его перья, солнце светило ему в лицо, и он щурился от удовольствия, как кот на тёплом подоконнике.
— Ты там как? Держишься?
— Красота, братан! — он махнул рукой, чуть не потеряв равновесие. — Отсюда вообще всё видно! Вон та тётка с пирожками на нас пялится, у неё такая морда, будто мы ей денег должны. И мужик с телегой. И стражник у ворот, тот вообще спит стоя, я тебе отвечаю. И какой-то хмырь подозрительный в переулке, но он вроде просто ссыт на стену, так что это не считается.
— Спасибо за детальный отчёт. Очень ценная информация.
— Обращайся, Артёмка! — Сизый отдал честь, на этот раз почти правильно. — Воздушная разведка не дремлет! Враг не пройдёт! Ну, или пройдёт, но я его замечу и скажу «эй, смотрите, враг прошёл»!
Марек дёрнулся так резко, что я услышал, как хрустнуло сиденье.
— Голубь… курва! — вырвалось у него, и он высунулся из окна. — Какой он тебе «Артёмка»⁈ Это наследник Великого Дома! Господин Морн! «Ваша милость», если твоя птичья башка не может запомнить ничего сложнее! Ты ему кто — мамка? Нянька? Собутыльник с детских лет⁈
На крыше стало очень тихо.
— Э… — донеслось сверху после паузы. Голос Сизого звучал непривычно тонко. — Ну я это… понял. Понял, Ковальски. Всё, без базара. Перегнул. Бывает.
— Не передо мной извиняйся.
Ещё пауза, на этот раз совсем неловкая.
— Артём… господин Морн… это… сорян. Реально сорян.
Марек втянулся обратно в карету и несколько секунд сидел, тяжело дыша. Потом провёл ладонью по лицу и пробормотал что-то себе под нос — кажется, снова не по-нашему.
— Можно просто «Артём», — сказал я, разряжая обстановку. — Без «господина». Мы вроде как вместе чуть не сдохли, а это даёт определённые привилегии.
— О, ну тогда норм! — голос Сизого мгновенно повеселел, хотя нотка осторожности никуда не делась. — Артём так Артём. Без проблем, бра… Артём. Просто Артём.
Марек закрыл глаза и откинулся на спинку сиденья. Потом открыл, посмотрел в потолок кареты, будто ища там ответы, и снова закрыл.
— До Академии три дня пути, — сказал он тихо, обращаясь скорее к потолку, чем ко мне. — Три дня вот с «этим» на крыше.
— Ты справишься, Ковальски! — жизнерадостно донеслось сверху. — Я в тебя верю!
Марек подскочил, снова высовываясь из окна, и начал говорить что-то про «уши отрежу» и «чучело набью», но Соловей уже щёлкнул вожжами, карета дёрнулась и покатилась вперёд. Сверху донёсся восторженный вопль и что-то про «йо-хо-хо, поехали!».
Три дня, подумал я, глядя, как Марек втягивается обратно в карету и начинает массировать виски обеими руками. Три дня в компании бывшего капитана гвардии, его старого сослуживца-выпивохи и полутораметрового голубя-гопника.
Академия, надеюсь, ты к нам готова.
Глава 10
Цена неуважения
Очередь у ворот растянулась метров на сто и двигалась со скоростью беременной черепахи, которая к тому же решила вздремнуть на полпути. Нервничай не нервничай — быстрее она двигаться не будет. Я это понимал, Марек это понимал, и даже Сизый на крыше это понимал, хотя продолжал ёрзать и вздыхать так громко, будто от этого зависит, как быстро мы доберёмся до города.
Мы торчали в хвосте уже полчаса. Солнце жарило сквозь пыльное стекло кареты, превращая внутренности в подобие походной бани — только без веников, без холодной воды и без голых женщин. Последнее особенно огорчало. Голые женщины определённо улучшили бы ситуацию.
Марек молча потел в своём углу, расстегнув ворот рубахи до середины груди, и обмахивался шляпой с таким выражением лица, будто она лично виновата в его страданиях. Пот стекал по его вискам, оставляя дорожки на пыльной коже, и капитан время от времени утирал лицо рукавом, после чего рукав становился всё темнее, а лицо оставалось таким же мокрым.
За окном кареты проплывала картина, достойная кисти художника-пессимиста. Пыль стояла в воздухе такой густой взвесью, что казалось — её можно резать ножом и продавать на развес. Телеги скрипели, лошади фыркали и мотали головами, отгоняя мух, а люди в очереди переминались с ноги на ногу, вытирали лбы и переругивались вполголоса. Кто-то впереди уронил мешок, и его содержимое — какие-то коричневые корнеплоды — раскатилось по дороге, добавив суматохи. Владелец мешка орал на помощника, помощник огрызался, а очередь терпеливо ждала, пока эти двое закончат свой маленький спектакль.
Я приоткрыл дверцу кареты, надеясь поймать хоть какой-нибудь ветерок, и немедленно об этом пожалел. Снаружи пахло примерно так, как и должно пахнуть в месте, где несколько сотен человек и полсотни лошадей уже час жарятся на солнце. Навоз, пот, чеснок, и поверх всего этого — сладковатый душок гниющих отбросов из придорожной канавы. Букет, одним словом. Для ценителей.
— О, глянь, этот хромает! — прозвучал голос Сизого сверху. — И этот тоже хромает! И вон тот, видишь, без уха! Слышь, Артём, тут что, скидки для инвалидов? Или вступительный экзамен такой — сначала оставь на входе какую-нибудь часть тела?
Несколько голов повернулось в нашу сторону. Мужик без уха, здоровенный детина с топором на поясе, посмотрел вверх, на источник голоса, и явно прикидывал, как будет выглядеть голубь без головы.
— Это ходоки, — сказал Марек, не открывая глаз. Он сидел, откинувшись на спинку сиденья, и можно было подумать, что он спит, если бы не напряжённая складка между бровями. — Те, кто ходит в Мёртвые земли. А оттуда, знаешь ли, редко возвращаются в том же виде, в каком уходили. Кто-то оставляет там ногу, кто-то руку, кто-то — разум.
— А, ну тогда ладно, — Сизый, судя по голосу, пожал плечами. — Я уж думал, тут мода такая — уши подрезать. Типа, для аэродинамики. Или чтобы шлем лучше сидел. А то знаешь, как бывает — надеваешь шлем, а уши мешают, торчат в разные стороны…
Мужик без уха сплюнул под ноги и отвернулся. Не сказал ничего, просто отвернулся и пошёл дальше по своим делам. Это было хуже, чем если бы он начал орать. Люди, которые орут — они выпускают пар. А с людьми, которые молча запоминают лица потом всегда проблемы. А проблемы нам не нужны. И так добрались