Экономика, мать её. Всё относительно.
Один портрет привлёк моё внимание. Не качеством рисунка — рисунок был так себе, какая-то крысиная морда с бегающими глазками — а подписью под ним.
«Кличка — Крыса. Настоящее имя неизвестно. Разыскивается за торговлю людьми и химерами. Награда — 500 золотых. Живым. Обязательно живым».
Интересно. В столице за работорговлю вешают без суда и долгих разбирательств — накинули петлю, выбили табурет, следующий. А тут назначают приличную награду и настаивают, чтобы доставили живым. Либо его хотят допросить о чём-то очень важном, либо у кого-то к нему личные счёты, и смерть от руки охотника за головами — это слишком лёгкий исход. Слишком быстрый и безболезненный.
Учитывая специфику его занятий, я склонялся ко второму варианту.
Я отошёл от доски и огляделся.
Охрана у ворот была странной. Не имперские гвардейцы в одинаковой форме с начищенными пуговицами — те стояли бы ровно, смотрели бы в одну точку и всем своим видом демонстрировали, что им плевать на происходящее, потому что жалованье капает независимо от усердия.
Здесь было иначе. Местное ополчение, судя по разномастной форме: у одного кожаный нагрудник с заштопанными дырками, у другого стёганка с металлическими вставками, у третьего просто рубаха с криво нашитыми пластинами. Но оружие при этом хорошее, и держали они его так, как держат люди, которым уже приходилось пускать его в ход не для красоты.
И смотрели они не на тех, кто входит.
Смотрели на тех, кто выходит.
Я проследил за их взглядами и увидел, как двое ходоков проходят через ворота наружу, в сторону Мёртвых земель. Оба в запылённых плащах, с мешками за спиной и короткими мечами на поясах. Шли молча, не оглядываясь, и было в их походке что-то такое… финальное, что ли. Будто они прощались с миром живых, просто не говорили этого вслух.
Охрана проводила их взглядами, внимательными и цепкими, и я заметил, как один из стражников — тот, что с замусоленной книжкой — что-то быстро чиркнул на странице. Записал. И я кажется значит что было вписано в книжку: кто ушёл, когда, сколько человек в группе, как выглядели, что несли с собой.
Чтобы потом, когда они не вернутся, было что написать на доске «Пропал без вести». И чтобы родственники, если таковые имеются, знали хотя бы дату, когда начинать горевать.
Логично, если вдуматься. Тех, кто входит в город, проверять особого смысла нет — они уже здесь, никуда не денутся, рано или поздно засветятся. А вот те, кто выходит за ворота в сторону Мёртвых земель, вполне могут не вернуться. И если не вести учёт, то потом и концов не найдёшь.
Хотя «искать» — это громко сказано. Судя по правой колонке доски, искать тут никого особо не торопились. Записали, повесили листок, подождали месяц-другой для приличия, и на этом всё. Мёртвые земли своих не отдают.
Я вернулся к карете как раз когда подошла наша очередь. Марек выглянул из окна, оценил ситуацию одним взглядом и чуть заметно кивнул. Мол, всё в порядке, действуем по плану. Какому плану — он не уточнил, но это было и не нужно. С капитаном мы понимали друг друга без лишних слов.
Соловей подогнал лошадей к воротам, и охранник лениво поднял руку, давая знак остановиться.
— Документы, — сказал он без всякого выражения.
Марек высунулся из окна кареты и протянул ему бумаги. Охранник взял их, полистал, зевнул так широко, что я увидел, что у него не хватает двух зубов слева. Потом полистал ещё раз, уже чуть внимательнее, и остановился на одной из страниц.
— Морн, — прочитал он вслух. — Это которые графья из столицы?
— Они самые, — ответил Марек ровным тоном.
— Ага, — охранник почесал небритый подбородок, шурша щетиной о щетину. — В Академию, значит?
— В неё, родимую.
— Ну… бывает, — охранник пожал плечами и почесал подбородок, на котором торчала трёхдневная щетина с застрявшими в ней крошками. — Документы в порядке. Можете…
Он осёкся.
Его взгляд медленно поднялся к крыше кареты, задержался там на несколько секунд, и выражение лица начало меняться.
— А это что за хрень у вас на крыше?
— Э, полегче с базаром, — донёсся голос Сизого сверху. — Я, между прочим, разумная химера. С богатым, это, внутренним миром. И вообще, «хрень» — это типа обидно. Мог бы сказать «необычный попутчик» или там «экзотический компаньон». Я бы даже на «странную птицу» не обиделся, хотя технически я голубь, а голуби — это, братан, отдельная тема. Не какие-то там воробьи-неудачники.
Охранник сплюнул под ноги.
— Разумная, значит, — он ухмыльнулся, показав жёлтые зубы с чёрными пеньками на месте передних. — А чего тогда на крыше сидишь, как ворона на заборе? Разумные существа, знаешь ли, внутри ездят. На мягких сиденьях. А на крышах сидят куры, которых везут на рынок.
— Слышь, внутри душняк, — Сизый, судя по голосу, ничуть не оскорбился. — Реально не вариант. Я месяц в клетке чалился, теперь мне закрытые пространства вообще никак. Это типа медицинский факт, можешь у любого лекаря спросить. Они тебе скажут — Сизому в коробках сидеть противопоказано. Категорически.
— Душно ему, — охранник хмыкнул и повернулся к напарнику, который до этого молча подпирал стену будки и ковырял грязь под ногтями кончиком ножа. — Слыхал, Петро? Может, ему ещё подушечку принести? Водички холодной? Веером помахать?
Петро оторвался от своего увлекательного занятия и поднял голову. Здоровенный детина, на голову выше охранника и вдвое шире в плечах. Лицо плоское, будто кто-то взял нормальное человеческое лицо и прижал его сковородкой. Маленькие глазки утонули в складках жира, а на поясе висел топор с таким широким лезвием, что им можно было рубить не только дрова, но и небольшие деревья целиком.
— Слыхал, — Петро осклабился, и я заметил, что зубов у него было ещё меньше, чем у напарника. — Может, проверим, как ему на вертеле будет? Говорят, жареный голубь чудо как хорош. Особенно если с чесночком и травками. У меня жёнка как раз спрашивала, чего на ужин принести.
Он положил руку на рукоять топора.
— Э, ты чё несёшь? — голос Сизого стал чуть выше. — Какой вертел? Ты вообще в своём уме, дядя? Я ж говорю — разумная химера! Меня жарить нельзя, это типа убийство!
— Убийство — это когда человека, — Петро медленно вытащил топор из петли на поясе. — А ты не человек. Ты птица. Большая, наглая, говорящая птица. Таких в суп пускают, и никто слова не скажет.
Отлично. Просто прекрасно. Мы ещё даже в город не въехали, а местное быдло уже