И вот тут крылась самая главная проблема.
В моём родном мире эльфы были прекрасными бессмертными созданиями с арфами, мудростью веков и привычкой смотреть на людей сверху вниз. Толкин постарался, и теперь каждый второй мечтал родиться остроухим.
Здесь же всё было иначе.
Местные эльфы, если верить сказкам и легендам, выглядели как помесь крысы с кошмаром. Тощие, узловатые, ростом с десятилетнего ребёнка. Кожа цвета старого пергамента, огромные жёлтые глаза без белков, и зубы — мелкие, острые, в три ряда. Они воровали скот, резали глотки заблудившимся путникам, утаскивали непослушных детей в свои норы под корнями старых деревьев.
Каждый ребенок в Империи знала эту страшилку: «Если будешь плохо себя вести, то ночью придет эльф и заберёт тебя в самую глухую чащу».
И каждый идиот, впервые увидевший представителя рода Озёровых, считал своим долгом сострить на эту тему. «Ой, смотрите, эльф пришёл!». И ржал, довольный собой, думая, что он первый такой остроумный за последние пятьсот лет.
А я только что проделал то же самое. Громко. При всех.
Пу-пу-пууу…
Девушка смотрела на меня, и в её фиолетовых глазах плескалась такая ярость, что я на секунду задумался — а не дешевле ли было просто дать Петро себя зарубить? Быстрая смерть от топора против медленного замерзания… тут даже думать нечего — топор определенно гуманнее.
За спиной кто-то шумно сглотнул. Кажется, Сизый. Марек молчал, но я буквально чувствовал его взгляд, тяжёлый и многозначительный. Взгляд, который говорил: «Наследник, я двадцать лет служил вашему дому, но вы только что побили все рекорды по скорости создания проблем на ровном месте».
И знаете что самое паршивое? Он был абсолютно прав.
— Как ты меня сейчас назвал?
Голос у неё был под стать магии — холодный, острый, способный резать без ножа. Каждое слово падало в воздух и будто зависало там, покрываясь инеем.
Толпа вокруг подалась назад. Не организованно, не по команде, а так, как отступают люди от костра, когда ветер швыряет искры в лицо. Петро, всё ещё зажимавший разбитый нос, попятился так резко, что врезался спиной в стену караульной будки. Его напарник уже куда-то испарился — видимо, решил, что здоровье дороже должностных обязанностей.
Умные люди. Учиться бы у них.
Серафима шагнула ко мне, и с этим шагом что-то изменилось. Воздух стал гуще, плотнее, будто я вдруг оказался по пояс в ледяной воде. Холод забирался под одежду, пробирался сквозь ткань рубашки, царапал кожу тысячей мелких коготков. Пальцы начали неметь, и я машинально сжал кулаки, пытаясь сохранить в них хоть какое-то тепло.
Воздух вокруг искрился мелкими льдинками, которые кружились, не падая, будто не решались коснуться земли без разрешения хозяйки. Красиво. По-настоящему красиво, если забыть, что вся эта красота направлена на то, чтобы превратить меня в замороженный полуфабрикат.
— Повтори, — сказала она, и голос её стал ещё холоднее, хотя я не думал, что это возможно. — Громко. Чтобы все слышали.
Я открыл рот, чтобы ответить, и изо рта вырвалось облачко пара. Как зимой, когда выходишь на улицу после тёплой комнаты. Только сейчас был разгар лета, солнце жарило вовсю, и единственным источником холода была разъярённая девица в трёх метрах от меня.
Ладно, Артём. Давай думать. Какие у тебя варианты?
Вариант первый: извиниться. Сказать что-нибудь вроде «простите, госпожа, оговорился, не хотел обидеть, жара, усталость, сами понимаете». Стандартная формула, которую она наверняка слышала сотни раз. От каждого дурака, который сначала ляпнул не подумав, а потом увидел иней под её ногами и резко вспомнил о хороших манерах.
Проблема в том, что такие извинения ничего не стоят. Она это знает, я это знаю, даже безухий ходок в третьем ряду это знает. Люди извиняются не потому, что раскаялись, а потому что боятся. И страх этот написан у них на лицах крупными буквами.
Таких она презирает. Это я видел по её глазам, по тому, как она смотрела на пятящегося Петро — с брезгливостью, как на таракана, который пытается уползти под плинтус.
Вариант второй: стоять на своём. Сказать «да, назвал, и что?» Продемонстрировать, что мне плевать на её магию, её род и её чувства. Гордо вскинуть подбородок и ждать последствий.
Героический вариант. Красивый. Достойный баллады.
И абсолютно идиотский, потому что она реально может меня заморозить. Прямо здесь, прямо сейчас, и никто даже слова не скажет. Подумаешь, какой-то заезжий аристократ нарвался на неприятности в первый же день. Бывает. Жизнь на границе сурова, не всем везёт.
Оставался вариант третий.
Я посмотрел на неё внимательнее. На эти фиолетовые глаза, в которых плескался гнев, но где-то на дне, если приглядеться, пряталось что-то ещё. На сжатые кулаки, на линию челюсти, напряжённую так сильно, что, наверное, зубы скрипели.
Она злилась. Но не только.
Ей было больно. Вот это «эльф» попало куда-то глубоко, в старую рану, которая так и не зажила за все эти годы. Сколько раз она это слышала? Десятки? Сотни? Сколько раз какой-нибудь придурок вроде меня портил ей день одним-единственным словом?
Восемнадцать процентов любопытства, напомнил я себе. Она ждёт, что я поведу себя как все остальные. Извинюсь, или буду хорохориться, или попытаюсь сбежать. Это знакомый сценарий, и она точно знает, как на него реагировать.
А что, если не дать ей этот сценарий? Что, если сделать что-то настолько неожиданное, что она просто не будет знать, как ответить?
Наглость, подсказал внутренний голос. Чистая, беспримесная наглость. Это либо сработает, либо ты умрёшь. Но умрёшь, по крайней мере, интересно.
Ну что ж. Живём один раз. Ну, ладно, технически я живу уже второй, но кто считает?
Я шагнул вперёд.
Не знаю, что именно меня толкнуло. Может, остатки адреналина после драки. Может, какой-то сбой в инстинкте самосохранения, который должен был заставить меня пятиться, а не переть на разъярённую криомантку. А может, просто дурость, помноженная на упрямство и приправленная жарой, от которой мозги плавятся.
В любом случае, нога уже переместилась вперёд, подошва хрустнула по замёрзшей земле, и отступать стало как-то глупо.
Серафима дёрнулась. Едва заметно, на долю секунды, но я поймал это движение. Она ожидала чего угодно — извинений, оправданий, попытки сбежать, может быть даже атаки. Но не этого. Не того, что кто-то просто пойдёт к ней, когда вокруг всё замерзает.
Холод усилился. Не постепенно, а рывком, будто кто-то повернул невидимый рычаг. Воздух, который секунду назад был просто прохладным, теперь обжигал лёгкие при каждом вдохе. Я почувствовал, как влага на губах начинает схватываться тонкой корочкой, и машинально облизнулся, что было