А столичные аристократки, которых я повидал за месяц в этом теле, вызывали только одно желание — сбежать подальше и не возвращаться. А по дороге ещё и раз сто перекреститься. Чисто на всякий случай.
Рыжая поймала мой взгляд. Не отвела глаза, не смутилась — наоборот, ухмыльнулась шире и что-то сказала подругам, не поворачивая головы. Те посмотрели в мою сторону и заржали. Громко, не скрываясь, с тем особым весельем, которое бывает, когда женщины обсуждают мужчину и знают, что он это понимает.
Интересно, что именно она сказала. Хотя нет, не так уж интересно. Наверняка что-то про «свежее мясо» или «смотрите, какой хорошенький». Женский юмор в таких ситуациях обычно предсказуем.
— О, местный цветник, — Сизый приземлился на борт кареты, и его когти скрежетнули по дереву. — Симпатичные. Особенно та, рыжая, с сигаретой. Прям огонь-девка.
— Сизый… — вздохнул я, — ты вообще помнишь, что ты — голубь?
— И чё? — он повернул ко мне голову, и в жёлтых глазах плескалось искреннее недоумение. — Любоваться-то можно. Это бесплатно. Или тут за это тоже берут?
— Не знаю. Может, и берут. Спроси у них.
— Не, я пас. У меня с рыжими сложные отношения. Была одна история с долговой рабыней в Рубежном, я тебе потом расскажу. Там такое началось…
— Сизый.
— Чего?
— Помолчи минуту. Дай осмотреться.
Он обиженно нахохлился, но замолчал. Маленькая победа. Обычно заткнуть Сизого было сложнее, чем остановить горную лавину.
Соловей уже возился с лошадьми, отцепляя постромки и бурча себе под нос что-то про «криворуких местных конюхов» и «где тут вообще нормальный овёс, сено это на корм только козам». Марек стоял у дверцы кареты, рука привычно лежала на рукояти меча, и глаза его обшаривали двор с поисках потенциальной опасности.
Я же двинулся через двор.
Булыжник был неровным, и приходилось смотреть под ноги, чтобы не споткнуться. Сапоги тут же покрылись серой пылью, которой было засыпано всё вокруг. Пыль лежала на камнях, на подоконниках, на листьях чахлых деревьев у стены. Наверное, её приносило ветром из Мёртвых земель. Или она была здесь всегда, часть местного колорита, как навозный запах от конюшни и ощущение, что за тобой постоянно кто-то наблюдает.
Последнее, кстати, было не паранойей. За мной действительно наблюдали. Я чувствовал взгляды со всех сторон: любопытные, оценивающие, насмешливые. Новенький. Аристократ. С каретой и гербом. Наверняка думает, что он тут особенный.
Пусть думают. Мне не впервой.
У дальней стены обнаружилась доска объявлений. Большая, потемневшая от времени и непогоды, облепленная бумажками в несколько слоёв. Некоторые листки были свежими, белыми, с чёткими буквами. Другие пожелтели и выцвели так, что слова едва читались. Третьи висели, наверное, годами — бумага истончилась, края обтрепались, и только кнопки, проржавевшие насквозь, ещё держали их на месте.
Я подошёл ближе.
Доска делилась на две части вертикальной линией, которую кто-то когда-то провёл чёрной краской. Слева — административная рутина: расписание занятий, объявления о собраниях, чьи-то распоряжения мелким убористым почерком, правила поведения в библиотеке (пункт седьмой: «Не приносить еду и напитки, включая алхимические эликсиры»), список должников за проживание.
А вот справа была колонка… «Пропал без вести».
Эти два слова повторялись снова и снова, на каждом втором листке. Пропал без вести. Не вернулся. Последний раз видели. Ушёл и не пришёл обратно.
«Иван Селезнёв, третий курс, факультет прикладной магии. Район Чёрной расщелины. Дата последнего контакта — 14 день весеннего месяца прошлого года».
Почти год назад. Листок пожелтел, но кто-то недавно обновил кнопку — блестела новая, медная, среди ржавых соседок.
«Марина Соколова, второй курс, исследовательское направление. Не вернулась из учебной экспедиции. Особые приметы: родинка над левой бровью, шрам на правой руке».
Под этим листком кто-то приписал карандашом, криво и торопливо: «Тело не найдено».
«Братья Орловы, Пётр и Илья, четвёртый курс. Ушли в Глубину, не вернулись. Если кто-то видел или слышал — сообщите на кафедру практической подготовки».
Под этим было приписано уже другой рукой, аккуратнее: «В Глубину ходить только группами от пяти человек. Приказ ректора № 47».
Я начал считать листки и сбился после тридцати. Некоторые имена выцвели так, что их было не разобрать. Некоторые висели так давно, что бумага почти истлела, держалась на одной кнопке и трепетала от малейшего ветерка.
Под одним листком кто-то приписал карандашом: «Местоположение известно. Ожидает выноса». Под другим — то же самое, только дата стояла полугодовой давности. Полгода. Они знают, где лежит тело, и полгода не могут его забрать. Потому что туда нельзя сунуться. Потому что это будет стоить ещё нескольких жизней. Потому что мёртвым уже всё равно, а живые ещё на что-то надеются.
Какое, мать его, уютное заведение. Прямо курорт для молодых магов.
— Первый день?
Голос был женским. Низким, с хрипотцой, с лёгкой насмешкой в каждом слове.
Рыжая.
Она подошла незаметно, пока я пялился на доску. Или я просто слишком увлёкся подсчётом мертвецов. В любом случае, теперь она стояла рядом, в полуметре от моего плеча, и от неё пахло табачным дымом и цветочными духами.
Вблизи она оказалась ещё симпатичнее, чем издалека. Веснушки рассыпались по носу и щекам, будто кто-то брызнул на неё золотистой краской. Зелёные глаза смотрели насмешливо, но без злости. Губы изогнуты в той полуулыбке, которую я заметил ещё от фонтана.
И мантия. Мантия была расстёгнута достаточно, чтобы видеть ключицы и ложбинку между грудями. А посмотреть там было на что: высокая, упругая грудь, которая явно не нуждалась ни в каких корсетах, чтобы держать форму. Природа постаралась на славу, и рыжая явно об этом знала.
При этом выглядело это не вульгарно, а скорее… со вкусом. Ровно столько открытой кожи, чтобы взгляд цеплялся, но не настолько, чтобы это выглядело дёшево. Тонкая грань между «посмотри на меня» и «руками не трогать», и она балансировала на этой грани с мастерством канатоходца.
— Настолько заметно? — спросил я.
— Все новенькие первым делом идут к доске, — она затянулась сигаретой и выпустила дым в мою сторону. Не в лицо, но близко. Проверяет, зараза. — Стоят, считают мертвецов, прикидывают шансы. Потом либо напиваются в хлам, либо пакуют вещи и бегут домой.
— А третий вариант есть?
— Есть. Но не скажу, что он самый лучший.
— Какой?
— Принять как данность и жить дальше, — она пожала плечами. — Тут не так страшно, как кажется. Если не лезть куда не просят и не строить из себя героя, то можно вполне нормально отучиться и даже выпуститься. Процентов семьдесят справляются с этой задачей.
— А остальные тридцать?
— Остальные, — она кивнула на доску, —