И мысленно присвистнул, потому что вслух присвистывать на первой встрече с местным начальством — это, пожалуй, перебор даже для меня.
Тут повсюду были книги.
На полках от пола до потолка. В стопках на столе высотой с небольшую крепостную башню. На подоконнике, на полу, на дополнительном столике у стены, который, похоже, поставили специально, когда на основных поверхностях закончилось место. Я готов был поспорить, что если открыть любой ящик стола, там тоже окажутся книги, потому что этот человек явно не знал, когда нужно остановиться.
Между томами на полках торчали артефакты, от которых приятно покалывало кожу и неприятно зудело в затылке. Какие-то шары, кристаллы, штуки, назначение которых я даже приблизительно не мог определить.
В целом кабинет производил впечатление места, где очень легко войти и очень сложно выйти тем же количеством конечностей.
А за столом сидел хозяин всего этого великолепного хаоса, и при взгляде на него у меня в голове сразу щёлкнуло: опасность!
Директор был стар. Очень стар. Он просто суперстар. Из тех стариков, которые уже давно должны были рассыпаться в прах, но почему-то забыли это сделать и теперь продолжали жить всем назло. Лицо как пергамент, который кто-то долго мял в кулаке, а потом попытался разгладить, но без особого успеха. А морщины такие глубокие, что в них можно было прятать мелкие монеты.
Седые волосы зачёсаны назад, открывая высокий лоб с верхней частью магической печати — серо-голубой узор уходил куда-то за линию волос и намекал на то, что продолжение там весьма впечатляющее. Ранг А как минимум. Может, выше.
Но глаза — глаза были отдельной историей. Ястребиные, цепкие, абсолютно живые на этом почти мёртвом лице. Они смотрели на меня так, как смотрит кот на мышь, которая заявилась в его дом и имела наглость сесть в кресло для посетителей.
Я моргнул, активируя дар.
Обычно это работало мгновенно — смотришь на человека, и информация сама течёт в голову, чёткая и ясная, как текст на странице. Имя, ранг, потенциал, эмоции в процентах. Удобно и надёжно.
Но сейчас я смотрел на Бестужева и видел… пустоту.
Не туман, не помехи, не размытую картинку, а именно пустоту. Чистый лист там, где должна быть информация. Будто смотришь на стену и пытаешься прочитать текст, которого нет и никогда не было.
Я напрягся, надавил сильнее. Ещё сильнее.
Но ничего. Абсолютный, звенящий ноль.
Такого не бывало ни разу. Даже с Корсаковым, данные о котором считывались некорректно. Тут же было что-то другое. Либо артефакт, спрятанный где-то в этом кабинете среди десятков других. Либо сам директор владел чем-то, о чём я понятия не имел.
И в этот момент Бестужев едва заметно улыбнулся.
Не губами даже, а уголками глаз. Мимолётное движение, которое исчезло так же быстро, как появилось. Но я успел поймать. И он знал, что я поймал.
Старый хрыч понял, что я пытался его прочитать. И дал понять, что знает.
Ладно. Один-ноль в его пользу. Бывает. Игра только началась.
Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга, и директор не предложил мне сесть. Я отметил это, стараясь не показать, насколько меня выбила из колеи эта слепота. Классика жанра, между прочим. Заставь посетителя стоять, пока ты сидишь. Дай ему почувствовать себя просителем, школьником у доски, провинившимся слугой. Дешёвый трюк, старый как мир, но работает на девяти людях из десяти.
Я был десятым.
Кресло напротив стола оказалось именно таким, каким я его и представлял: неудобным, с жёсткой спинкой и сиденьем настолько низким, что любой, кто в него садился, автоматически смотрел на директора снизу вверх. Ещё один трюк из той же колоды.
Я сел, устроился поудобнее — насколько позволяла эта пыточная конструкция — и закинул ногу на ногу с видом человека, который пришёл не на ковёр к местному начальству, а на дружескую беседу к старому приятелю.
Несколько секунд мы просто разглядывали друг друга.
Старый трюк номер три: кто первый заговорит, тот проиграл. Я видел, как этим пользуются сенсеи в додзё, как пользуются боссы в переговорных, как пользуются следователи в допросных. Тишина — это опасное оружие, и старик владел им мастерски.
Вот только я могу так сидеть до вечера, дедуля. У меня терпения хватит.
Секунды тянулись как патока. Пыль кружилась в луче света от окна. Где-то за стеной что-то скрипнуло, то ли дверь, то ли половица под чьей-то ногой. Артефакт на полке продолжал тихо гудеть на грани слышимости. Я смотрел в ястребиные глаза напротив и не двигался, не отводил взгляд, ни единым мускулом не показывал, что мне есть куда торопиться.
И директор всё-таки заговорил первым.
Я позволил себе едва заметный выдох. Такой, чтобы он не заметил. Или заметил, но не смог придраться. Один-один, старик. Ты раскусил мою попытку тебя прочитать, а я выиграл в гляделки. Счёт равный, игра продолжается.
— Артём Морн, — его голос был под стать внешности: сухой и скрипучий. — Сын графа Родиона Морна. Бывший наследник великого дома.
Он взял со стола перо и начал медленно вертеть его между пальцами. Движение выглядело рассеянным, почти бессознательным, но глаза его ни на секунду не отрывались от моего лица.
— Вы в моём городе меньше часа, господин Морн. Всего лишь час. Шестьдесят минут. И за это время вы успели покалечить троих стражников и довести Серафиму Озёрову до состояния, которое мои информаторы, не найдя более подходящего слова, описали как «растерянность».
Перо замерло между его пальцами.
— Озёрову, господин Морн. Девушку, которая три года методично отмораживает конечности всем, кто косо на неё посмотрит. Которая однажды превратила в ледяную глыбу сына барона Шишкина за то, что тот имел неосторожность назвать её «милой». Бедняга до сих пор заикается, когда видит перед собой что-то похожее на лёд.
Перо вернулось на стол. Директор сложил руки домиком и упёрся в них подбородком.
— Отсюда у меня возникает простой вопрос: мне готовить лазарет к наплыву пациентов, или вы планируете когда-нибудь остановиться?
Я позволил себе секундную паузу, будто всерьёз обдумывал ответ. На самом деле я просто наслаждался моментом. Не каждый день встречаешь человека, который умеет так изящно формулировать угрозы.
— Знаете, господин директор, — начал я, откидываясь в кресле насколько позволяла эта пыточная конструкция, — по своей натуре я человек исключительно мирный. Прямо-таки образец спокойствия и добродушия. Люблю тишину, покой, неспешные прогулки, философские беседы о природе бытия. Иногда даже подаю милостыню нищим, если под рукой есть мелочь.
Я сложил руки на груди и вздохнул с видом человека,