Даже когда он говорил, губы шевелились минимально, ровно настолько, чтобы производить звуки. Руки держал сложенными перед собой, и ни один мускул на лице не двигался. Вообще ни один. Я начал серьёзно подозревать, что если его уколоть булавкой, оттуда посыплется пыль.
Точно!
Он напоминал мне вампира из старых фильмов, которые я смотрел в прошлой жизни. Тот же мертвенный взгляд, та же неестественная неподвижность, то же ощущение, что перед тобой не совсем живой человек. Не хватало только чёрного плаща с красной подкладкой и фразы «я хочу выпить вашу кровь» с тяжёлым трансильванским акцентом.
«Тимофей Сухарев. Секретарь директора. Ранг D. Потолок — С, не достигнут. Эмоциональное состояние: скука (54 %), раздражение (31 %), любопытство (9 %), усталость (6 %).»
Скука… раздражение… усталость… Походу, этот человек по-настоящему ненавидел свою работу
— Господин Бестужев желает вас видеть, — он произнёс это так, как зачитывают смертный приговор. — Немедленно.
Не «приглашает». Не «просит». Не «будет рад встрече». А именно «желает». Причем, немедленно.
— Мои люди…
— Останутся здесь, — секретарь не дал мне закончить, и в его голосе мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. Наверное, перебивать посетителей было единственным развлечением в его унылой жизни. — Директор хочет видеть только вас. Ваш багаж разместят, лошадей накормят, людей проводят в гостевые комнаты. Всё будет сделано. А теперь идёмте.
Он развернулся и пошёл к главному входу, не оглядываясь и не проверяя, иду ли я следом.
Самоуверенный сухарь. Буквально.
Марек как раз шёл к нам от конюшни и успел застать конец представления. Остановился, посмотрел на удаляющуюся серую спину секретаря, потом на меня, потом снова на спину.
— Это нормально? — спросил он негромко.
— Это Академия, — ответил Сухарев, не поворачивая головы. Слух у него, видимо, тоже был неплохой. — Здесь всё нормально. Пока директор не решит иначе.
Марек поднял бровь и посмотрел на меня с выражением «ты это слышал?». Я пожал плечами. Слышал. И даже не удивился. После всего, что случилось за последние дни, меня сложно было удивить говорящим сухарём с манией величия.
— Всё в порядке, — сказал я Мареку. — Подождите здесь. Освойтесь, посмотрите, что к чему. Я скоро.
Капитан кивнул, но руку с меча не убрал. И взгляд, которым он проводил секретаря, не обещал ничего хорошего, если со мной что-нибудь случится.
Хорошо иметь таких людей за спиной. Даже если они иногда бывают чересчур заботливыми.
Главный вход встретил меня прохладой, и после жары снаружи это было почти физическим наслаждением. Толстые каменные стены держали температуру, как погреб, и я почувствовал, как по спине прокатилась волна мурашек. Приятных мурашек, а не тех, что устроила мне Озёрова полчаса назад. Пальцы на ногах всё ещё слегка покалывало после её ледяного представления, и я мысленно порадовался, что все конечности остались при мне.
Коридоры Академии пахли так, будто кто-то взял столетнюю библиотеку, смешал с алхимической лабораторией, добавил щепотку склепа для аромата и всё это мариновал лет двести без единого проветривания.
И знаете что? После столичных дворцов, где каждый угол провонял духами, интригами и фальшивыми улыбками, эта честная вековая затхлость воспринималась почти нормально. По крайней мере тут никто не притворялся, что всё прекрасно и замечательно.
Воняет? Нуда, действительно воняет. И все с этим как-то живут.
Секретарь шагал впереди с такой идеально прямой спиной, будто ему в детстве вместо позвоночника вставили железный прут и забыли вынуть. Его шаги отдавались гулким эхом под высокими сводами, и это был единственный звук в коридоре, не считая моих собственных сапог и отдалённого бормотания откуда-то из-за закрытых дверей.
Интересно, он так и спит — вытянувшись по стойке смирно, с выражением хронического недовольства на лице? Или это профессиональная деформация, и где-то в глубине души он мечтает сбросить этот серый камзол, напиться до зелёных чертей и сплясать на столе в какой-нибудь портовой таверне?
Хотя нет. Глядя на его затылок, я понимал, что этот человек родился с папкой документов в руках и умрёт, составляя отчёт о собственной смерти. Причём, в трёх экземплярах.
На стенах висели портреты бывших директоров, и все они смотрели на меня с одинаковым выражением глубокого и искреннего презрения. Четырнадцать суровых рож в тяжёлых рамах, четырнадцать пар глаз, которые как бы говорили: «Мы тут страдали десятилетиями, а ты, щенок, думаешь просто так пройти по нашему коридору?»
Я мысленно отсалютовал им средним пальцем. Извините, мужики, но ваше коллективное неодобрение меня не особо впечатляет. Я видел взгляд Родиона Морна, когда он узнал о моём ранге, и вот там было настоящее презрение — профессиональное, выдержанное годами практики. А вы так, любители. Щенки, я бы сказал.
Три рамы оказались пустыми. Просто тёмные прямоугольники на камне, без табличек, без объяснений, без следов. Даже пыль на стене вокруг них легла иначе, будто портреты сняли недавно. Или не сняли, а содрали. Кого-то не просто убрали из галереи — кого-то вычеркнули из истории, будто этих людей никогда не существовало.
В месте, куда и так ссылают только тех, от кого хотят избавиться, это говорило о многом. Что нужно было натворить, чтобы даже здесь тебя решили забыть? Сжечь библиотеку? Переспать с женой императора? Подать на обед студентов вместо свинины? Все три варианта казались одинаково правдоподобными для этого заведения.
Мимо открытой двери мелькнула аудитория. Какой-то сухонький старикашка чертил в воздухе светящиеся руны, которые вспыхивали голубым и тут же гасли, а два десятка студентов старательно делали вид, что понимают происходящее. Один из них поднял голову, наши взгляды встретились, и парень тут же нырнул обратно в свои записи с такой скоростью, будто я был не человеком, а ходячей чумой.
Добро пожаловать в Академию, Артём. Тут тебе рады.
Наконец коридор закончился тяжёлой дубовой дверью с позеленевшими медными заклёпками. Табличка на ней сообщала просто «Директор» — без всякой титульной шелухи.
Ни «Его Превосходительства», ни «Светлейшего», ни «Великого и Ужасного». Просто «Директор». Либо человек за этой дверью настолько уверен в себе, что ему плевать на регалии, либо настолько опасен, что регалиям плевать на него. В любом случае — уважаю.
Секретарь постучал костяшками пальцев — три коротких сухих удара — и открыл дверь, выдавив из себя «прошу» с таким выражением лица, будто это слово было сделано из битого стекла и он только что прожевал его целиком.
Я вошёл.
Глава 13
Комната, в которой