Потом я выдохнула всё накопившееся напряжение одним долгим, сдавленным стоном и повалилась на спину на свою кровать, беспомощно закрыв лицо холодными ладонями.
Сердце колотилось где-то в горле, бешено и беспорядочно, словно маленькая перепуганная птица, бьющаяся о клетку рёбер.
— Боже мой… Он правда ушел, — прошептала я в ладони, но ожидаемого облегчения не последовало. Лишь гнетущее, тягучее предчувствие чего-то неотвратимого медленно заползало внутрь, ледяными мурашками пробегая по коже.
Его слова повисли в воздухе комнаты, как ядовитый туман, в котором клубились обещания и угрозы. Тишину теперь нарушал только бешеный стук крови в висках и предательски громкое тиканье будильника на тумбочке.
Я разлеглась поудобнее и потянулась, пытаясь сбросить с себя оцепенение. С сегодняшнего дня начиналась новая, независимая страница моей жизни. Теперь я смогу спокойно учиться и, наконец, найти себе нормальную подработку.
Мысль о том, чтобы брать деньги у матери, вызывала тошнотворный приступ стыда. Ей и так было невыносимо тяжело. Взятый на похороны дедушки кредит висел над семьей дамокловым мечом, и мама до сих пор его выплачивала, беря дополнительные смены и отказывая себе во всём.
А еще этот вечно ломающийся ноутбук, купленный с рук для учёбы… Денег на новый не было и в помине. Приходилось крутиться, хватаясь за любую возможность подработать: раздача листовок на промозглом ветру, разнос газет по утрам, пока весь город ещё спит.
Мать всегда была категорически против. «Я смогу обеспечить нас сама», — говорила она, а в глазах у неё читалась такая усталость, что сердце сжималось от боли. Я видела, как она тает на глазах, и не могла позволить ей взвалить на себя ещё и мои нужды.
Однажды она поймала меня с пачкой рекламных флаеров прямо у метро. Жгучее чувство стыда, приправленное её молчаливым разочарованием, преследовало меня потом несколько недель.
А той ночью я сквозь сон услышала, как она плачет в ванной, заглушая рыдания шумом воды. Это был самый страшный звук в моей жизни.
Но я не прекратила. Я просто стала брать подработки в других районах, подальше от дома. Для отвода глаз записалась на школьный кружок вокала — благо, голосом природа меня не обделила, и я пела действительно хорошо. Учительница музыки, лелеявшая мечту услышать меня на выпускном, с готовностью пошла навстречу, покрывая мои «репетиции».
Все были спокойны и счастливы. Гложущее чувство обмана приглушалось тёплыми купюрами в кармане, заработанными своим потом.
На выпускном я спела честно, вложив в песню всю накопившуюся вину. Мама всплакнула от гордости, а после получила от школы грамоту «за образцовое воспитание дочери».
Её портрет висел на доске почёта. В глазах всего класса она была героем — матерью-одиночкой, сумевшей сделать из диковатой девочки лучшую ученицу школы. Я ведь ей не родная. Она просто приехала на вызов как инспектор по делам несовершеннолетних когда меня нашли на заправке.
Я сидела в углу между ящиком с песком и баллонами огнетушителей и щимилась от всех. Мне было десять лет. И я не помню до сих пор кем была до этого момента. Даже имя которое у меня есть — просто в метро увидела на плакате и мне понравилось.
На тот момент как бы службы ни бились над поисками хоть какой-то информации обо мне — ничего. Я как будто не существовала вовсе. И меня бы отправили в приют, но мама оставила меня у себя. Она всю жизнь прожила со своими родителями и её отец был не против появления еще одного члена семьи.
Сама же она никогда не понимала этой показной суеты и похвал. Считала всё это лицемерным подхалимством и пустым высокомерием. И в какой-то мере я была с ней согласна.
Полежав ещё немного, я с трудом заставила себя подняться и взяла телефон. Экран осветил лицо в полумраке комнаты. Нужно было свериться с завтрашним расписанием пар и посмотреть, что выбросили на сайт подработок на ближайшую неделю.
Обновив анкету и выставив будильник на шесть утра, я решила разведать обстановку и сходить к подруге в комнату.
Нужно было побольше разузнать о девушке, с которой мне теперь предстояло делить это жизненное пространство. Всё в её образе и поведении отказывалось складываться в единую картину.
Девушка явно была не из бедной семьи — это читалось по каждой детали, от дорогой уходовой косметики на столике около окна, до того, как она вела себя.
Зачем тогда селиться в этом обшарпанном общежитии, куда свозят тех, кому больше некуда податься? И зачем тащить сюда того… наследника, чья одна только рубашка, вероятно, стоила больше, чем всё содержимое комнаты?
Взгляд невольно скользнул по её углу. Вещи, которые, видимо, были раскиданы впопыхах, теперь кое-как были закинуты под кровать и прикрыты скомканным одеялом. Но из-под края настойчиво выбивался край кружевного лифчика цвета кровавого рубина. А из-под ножки кровати выглядывал носок от с узнаваемым логотипом весьма не дешёвого бренда для оборотней.
Мне определённо попалась уникальная в своём роде особа. Оборотень свинья. Настоящий фурор.
И почему-то меня не покидало стойкое ощущение, что она своим аккуратным, холёным рыльцем ещё не раз основательно подроет в саду моего шаткого спокойствия.
* * *
Воздух в коридоре был спертым и пах старым линолеумом, в голове у меня не укладывалось, как при таком мощном финансировании института они могли оставить общежитие таким убогим… Каждый раз как к Мире приходила все удивляюсь как в первый раз.
Я постучала в знакомую, украшенную стикерами дверь под номером 512, и та тут же распахнулась, впуская меня в другой мир.
Комната Миры была не комнатой в общаге. Это был готовый кадр из самого утонченного блога на «Пинтересте». Та самая картинка, которую она показывала еще в школе, мечтательно вздыхая. И ее мечта сбылась с лихвой.
Пахло дорогими ароматическими свечами. Где-то дымилась тонкая палочка сандала. Пол был застелен пушистым серым ковром, в котором тонули ноги. В углу, занимая добрую половину пространства, стоял огромный П-образный диван, заваленный десятками подушек всех размеров и фактур: бархатных, вязаных, меховых. Над ним висела не картина, а целая полка с компактным видеопроектором, направленным на противоположную, идеально белую стену.
Рядом стоял столик причудливой формы, молочно-белого стекла, на котором покоился новенький ультрабук в серебристом корпусе, окруженный целой свитой изящных фарфоровых статуэток: балерин, лисичек с зонтиками, задумчивых котов.
У стены, ловя последние лучи заходящего солнца, стояли напольные кашпо с фикусами, их листья были глянцевыми и чистыми,