Он припарковался у невысокого, но внушительного здания из темного стекла и бетона. Вывески не было, но по стерильной чистоте и особой, давящей атмосфере я поняла. Это не обычная больница. Клиника для оборотней.
— Пойдем, — хмуро бросил он, выходя из машины.
Я, подавляя внутреннюю дрожь, поплелась за ним. На ресепшене сидела приветливая, но с колючим взглядом девушка с огненно-рыжими волосами и раскосыми глазами. Ее взгляд скользнул по мне с легкой, почти презрительной ухмылкой, но, встретившись глазами с Бестужевым, она мгновенно выпрямилась, и улыбка слетела с ее лица, словно ее стерли.
Она что-то быстро проговорила в трубку и, кладя ее, указала направление:
— Пройдите в тридцать девятый кабинет. Асад Маркович вас сейчас примет.
Сириус взял меня за запястье не больно, но так, чтобы я поняла: вариантов удрать нет Быстрым шагом повел по длинному, слабо освещенному коридору.
Кабинет оказался просторным, заставленным непонятной аппаратурой. Мужчина крупного телосложения, с седеющими висками и в очках-полумесяцах, сидел за столом. Он внимательно, без суеты, осмотрел нас обоих, затем молча указал на кушетку. Бестужев легонько подтолкнул меня к ней. Я встала рядом, чувствуя себя образцом для патологоанатома.
Доктор перевел взгляд на Сириуса.
— С какой проблемой вы ко мне пришли? Насколько я понимаю, девушка — человек, и явно не должна присутствовать при нашем с вами разговоре.
— Вам нужно осмотреть девушку. Ее спину, — холодно парировал Бестужев, закидывая ногу на ногу.
— Я специализируюсь на оборотнях, — мягко, но твердо заметил врач, поправляя очки.
— Я знаю, — голос Сириуса не оставил пространства для дискуссий. Он обратился ко мне: — Агата, покажи спину.
Я повернулась к врачу спиной, дрожащими пальцами потянула край толстовки вверх, обнажая лопатки. Кожа покрылась мурашками от холода и страха.
— И что я должен здесь увидеть? — спокойно спросил врач.
По звуку я поняла, что Бестужев достал телефон. Послышался щелчок разблокировки.
— Вот это, — произнес он.
В кабинете воцарилась гробовая тишина. Она затянулась, становясь все более невыносимой.
— Вы сейчас надо мной прикалываетесь? — наконец произнес врач, и в его голосе впервые прозвучало раздражение.
— А разве заметно, что по мне смешно? — рыкнул Бестужев, и от его тона у меня похолодело внутри.
И тут я почувствовала прикосновение. Холодная, в стерильной перчатке, рука врача легла на мою лопатку именно в том месте, где должен быть шрам. Его пальцы провели по коже, надавили. И я услышала тихий, почти неслышный выдох:
— Какого хрена…
— Включите камеру, молодой человек, и поднесите к ее спине, — его голос стал резким, профессиональным.
Стул со скрежетом отъехал, когда Бестужев встал. Послышался щелчок камеры.
— Ближе, — скомандовал врач. — Этого не может быть…
Меня начало трясти мелкой, неконтролируемой дрожью. Что? Что не может быть? Что они там увидели?
— Что это? — прозвучал уже голос Сириуса, низкий и опасный.
Врач ответил тихо, почти шепотом, и от его слов у меня перехватило дыхание:
— Скорее всего… это щепка и пепел.
— Щепка и пепел? — Сириус повторил так, словно это были слова на неизвестном языке. — Но зачем? Если…
— Если это, например, рябиновая щепка и ее же пепел, то сочетание действует как мощный ограничитель и скрывает от глаз оборотней поврежденное место, — врач замялся, подбирая слова. — Но сочетание может быть абсолютно любым. Это может быть пепел разных деревьев и щепки тоже. Она здесь не одна, вы посмотрите на края… раны? Нет, это не рана. Это выраженный рубец, и в него явно втирали, древесный пепел. — Он обратился ко мне, и его голос смягчился: — Девочка, что с тобой случилось? Кто это сделал?
Горло сжалось. Я смотрела на него, чувствуя, как на глаза наворачиваются предательские слезы.
— Я не знаю, — прошептала я, и это была чистейшая правда. — Не помню.
— Можете опускать кофту, — сказал врач, и я послушно, на автомате, опустила толстовку и повернулась к ним лицом.
Бестужев стоял, скрестив руки на груди. Его лицо было хмурым, а глаза бездонными колодцами, в которых нельзя было прочесть ни одной эмоции. Врач сел, снял очки и надавил пальцами на переносицу, словно пытаясь вдавить обратно обрушившуюся на него информацию.
— Я такого лично не встречал, — начал он тихо, — но в архивах, в старых записях, есть упоминания. Чтобы что-то скрыть, или как-то ограничить способности… человека, оборотня… в общем, сущности, использовали варварский метод. Очень болезненный и часто летальный. Прожигали особенным сплавом кожу на теле и засыпали туда щепу и пепел того же дерева или деревьев. Все зависело от того, какую особь, какого вида и что именно хотели у нее ограничить. Многие не выживали после этого. — Он посмотрел на меня с нескрываемой жалостью. — Судя по тому, насколько старый шрам, вам сделали это в глубоком детстве. Варварство. Так обращаться с ребенком неприемлемо…
От его слов стало физически плохо.
— Самое страшное, — продолжал врач, — что все, что находится внутри этого шрама, не только ограничивает, но и медленно отравляет организм. Оно очень плохо влияет на своего носителя.
— Какие последствия? — голос Сириуса был ровным, но я уловила в нем steel. — К чему это может привести?
— С такими ограничениями и постоянной интоксикацией долго не живут, — прямо сказал врач. — Я рекомендую вам сделать операцию. Вычистить всю эту… дрянь. Но это будет не так просто. Придется удалить часть кожи и сделать кожную пластику, чтобы восполнить такой большой пласт. Процедура болезненная, заживать будет долго. Но если вы дорожите жизнью этой человеческой девушки, я настоятельно советую ее сделать. — Он сделал паузу, глядя прямо на Сириуса. — Опять же, имейте в виду: как только ограничения спадут, никто не знает, что произойдет потом. То, что сдерживает эта печать, войдет в силу. И последствия лягут целиком и полностью на вас.
— Что это может быть? — отстраненно, глядя в стену, произнес Бестужев. Он сел обратно на стул и жестом подозвал меня к себе. Я, словно во сне, подошла и села на край кушетки рядом с ним. Внутри все еще кричал голос разума, твердивший, что это сон, кошмар, который не может быть реальностью. Но тут же пробивался крошечный, слабый, но настойчивый голосок любопытства. А что, если я все вспомню? Кем была до десяти лет? Кто мои родители? Откуда я?
Врач развел руками.
— Я не знаю. По всем объективным параметрам, девушка — человек. Но что можно было скрыть в человеческой девушке, что потребовало таких мер?.. Вопрос весьма щекотливый. И я вам не могу на него ответить, потому что просто не знаю.
Обратная дорога прошла в гнетущем