Ужас парализовал меня. Он чувствовал Бранда. Чувствовал его прикосновения, его дыхание на моей коже. Это было как пытка — быть осужденной за преступление, в котором ты жертва.
— Нет! Ничего не было! — закричала я, слезы хлынули из глаз, горячие и беспомощные. — Я ездила в деканат! Мне позвонили! Там был Бранд Мори! Он напал на меня! Я его ручкой ткнула и убежала! Больше ничего! Я тебе правду говорю!
Он принюхался снова, его ноздри вздрагивали, а взгляд становился все более диким и невменяемым, будто он слышал что-то, чего не слышала я.
— Запах не только этого ублюдка, — просипел он, и в его голосе послышалась какая-то новая, еще более страшная нота. — Здесь есть еще чей-то. Чужой. Кто это, Агата? Кто еще смел тебя трогать? Кому ты позволяла...
— Никого! Я не понимаю! — я забилась в его хватке, пытаясь вырваться, отчаяние придавало сил, но они были ничтожны против его мощи. — Я тебе правду говорю! Только он! Больше никого!
Мое сопротивление, видимо, добило его. С глухим, полным презрения рыком он с силой отшвырнул меня от себя.
Я отлетела, с оглушительным грохотом рухнула прямо на новогоднюю елку. Хруст ломающихся веток, звон бьющихся шаров, треск гирлянд, шипение опрокинутых свечей — все это слилось в оглушительную какофонию, символизирующую конец всего.
Острая боль пронзила бок, я почувствовала, как елочные иглы впиваются в кожу через тонкую ткань платья, а осколки игрушек врезаются в тело. Я лежала в груде обломков, мишуры и осколков, вся в царапинах, присыпанная хвоей, и не могла дышать от рыданий и унижения. Это был не просто физический крах. Это было разрушение всего, во что я позволяла себе верить.
Сириус стоял над этим хаосом, его фигура казалась гигантской и абсолютно бесчеловечной на фоне мерцающих огней гирлянд. Он смотрел на меня сверху вниз, и в его глазах не было ничего, кроме ледяного, убийственного презрения. Ни капли сомнения, ни искорки прежней... чего бы то ни было.
— У тебя десять минут, — его голос был тихим, ровным и оттого в тысячу раз более страшным, чем любой крик. Каждое слово вонзалось, как нож. — Съёбывай отсюда. Пока я не убил тебя.
Он развернулся и ушел на балкон, хлопнув дверью с таким финальным звуком, что я вздрогнула всем телом. Я осталась лежать среди осколков нашего праздника, нашего «семейного» ритуала, нашего хрупкого счастья, которое разбилось вдребезги так же легко, как эти стеклянные игрушки. Боль была не только физической. Она была внутри, разрывая душу на части, оставляя после себя лишь выжженную, кровавую пустоту.
Он не поверил. Он выгнал. Вышвырнул, как отработанный материал. И самое ужасное, самое невыносимое — я не понимала, в чем меня обвиняют. Чей еще запах он учуял? Чье прикосновение?
Но сейчас это не имело значения. Имело значение только то, что тот единственный человек, который стал для меня всем, моим светом и моей тьмой, моим спасением и моей погибелью, только что выбросил меня, как использованную, грязную вещь. И от этой мысли, от этой окончательной, бесповоротной потери, внутри все оборвалось, оставив после себя лишь ледяную, оглушающую пустоту и осколки разбитого сердца, которые впивались в душу острее, чем еловые иголки и стекло в кожу. Я лежала и не могла пошевелиться, парализованная горем, таким всепоглощающим, что, казалось, оно вот-вот сотрет меня с лица земли.
Тишина после хлопнувшей двери была не просто отсутствием звука. Она была живой, плотной субстанцией, вязкой и удушающей, как смола.
Действовала на автомате, словно мое сознание отделилось от тела и наблюдало за происходящим со стороны. Старая спортивная сумка, символ жизни, которая была до него. Руки дрожали, пальцы не слушались, были чужими, деревянными. Я открывала ящики комода, выгребала свои вещи, словно спеша покинуть место преступления. Простые хлопковые футболки, потертые джинсы, бесформенные свитера. Все, что было куплено до него. Все, что пахло мной, Агатой, а не им, не его дорогим мылом, не его диким, волчьим ароматом, который я так успела полюбить. Шелк, кружева, дорогие ткани. Из того что он купил я не взяла ничего. Прикоснуться к этому было бы пыткой, напоминанием о том, кем я была для него — вещью, игрушкой, которую можно выбросить.
Надела свои старые ботинки на босу ногу. Кожа была холодной и грубой. Накинула куртку, которая не грела, а лишь символически прикрывала от мира. Подошла к двери и обернулась последний раз, сердце сжимаясь в предсмертной агонии. Он стоял на балконе, не шевелясь, неподвижный, как изваяние. Спина словно гранитный утес, отчужденный и безразличный к моему существованию. Он даже не повернулся. Не бросил последний взгляд. И в этот момент мне показалось, я не просто услышала, а почувствовала физически, как где-то внутри, в самой глубине моей израненной души, с сухим, окончательным треском лопнула последняя, тоненькая ниточка надежды. Теперь внутри была только черная, беззвездная пустота.
Ночь впилась в кожу ледяными зубами, кусая до костей. Снег слепил глаза, превращая мир в мелькающую белую пелену, ветер продувал насквозь, забираясь под одежду и высасывая последние капли тепла.
Я ждала такси, съежившись в комок у подъезда, и понимала, что замерзаю не снаружи, а изнутри. Холод шел из самой глубины моего существа, из той пустоты, что он оставил после себя. Казалось, если я сейчас пошевелюсь, мое тело рассыплется ледяной пылью и развеется в этом колючем зимнем воздухе.
В общаге пахло тоской, дезинфекцией и одиночеством. Запах несбывшихся надежд и уставших от жизни людей. Вахтерша, тетя Люда, смотрела на меня мутными, ничего не выражающими глазами.
— Сегодня, ик, ночуй. — Она икнула, и от нее пахло дешевым портвейном. — А завтра — все. На замок. Каникулы.
Я кивнула, как марионетка, не в силах вымолвить слова благодарности, и поплелась по темному, безжизненному коридору, где когда-то бегала на пары с Мирой. Комната была ледяной и пустой, как склеп. Я уронила сумку на пол с глухим стуком, и сама рухнула рядом, на жесткую, холодную кровать. Пружины жалобно заскрипели.
И тут меня накрыло. Не плач, а что-то другое, более страшное и разрушительное. Это были тихие, надрывные, выворачивающие душу наизнанку всхлипы, которые рвались из горла помимо моей воли. Они были полны такой всепоглощающей боли, такой беспросветной тоски, что казалось, вот-вот порвется что-то важное, невосполнимое внутри, какая-то последняя струна, держащая меня в этом мире.
Я обняла подушку,