Я видела, как потемнело лицо Феликса, как потяжелел его взгляд, когда он услышал про «сына прислуги».
Я сама готова была убить этого кретина Луиджи. Двадцать пять лет прошло, дона Винченцо и донны Паолы уже нет на свете, а он все наступает на старые грабли!
Старый идиот, похоже, даже не понял, что напомнил своему дону, как его в детстве тыкали «сыном горничной».
Но когда Арина позвала маленькую Катю играть с Раэлем, я испугалась.
Понимала, что очень важно, на каком языке заговорит с моим сыном малышка. Арина только что обратилась к ней на русском — логично, что девочка продолжит так же. И мне пришлось вмешаться.
Я успела. Перехватила внимание девочки, заговорила на итальянском. А потом Феликс с этой машиной...
Он мне всю душу перевернул. Все сердце в крошку искрошил. В который раз.
Как это выдержать, если он и дальше вот так?..
Раэль катал Катю на машине по гостиной. Арина с Феликсом смотрели на них, пили чай и смеялись. А я стояла за дверью в коридоре и умирала.
Почему все так сложилось?
Зачем я снова с ним встретилась?
Я же в этот раз еще сильнее...
Арина с Катей уехали, Феликс ушел к себе. Донато сказал дона больше не беспокоить, он сегодня утомился и уже лег спать. Чаю ему тоже не хочется.
Нет так нет. И я иду укладывать сына.
— Мама, спой песенку, — просит Раэль.
— Какую, милый?
— Про лучик.
— Эм... — лихорадочно соображаю, что же сказать. И ничего не могу придумать. Покорно соглашаюсь. — Хорошо, сынок. Закрывай глазки, а я буду петь.
Он с готовностью укладывается, смыкает длинные папины реснички. Я начинаю тихонько петь, в уме переводя на итальянский. Слова подбираю на ходу и на ходу же подстраиваю под ритм мелодии:
— Il raggio del sole d'oro...*
Мой малыш быстро засыпает, а я все еще пою, прижавшись щекой к его теплой макушке.
La notte passerà, verrà una mattina chiara So che la felicità ci attende La notte passerà, e finirà la tempesta Il sole sorgerà... Il sole sorgerà...
*Луч солнца золотого...
* * *
Феликс
Мне снова снится Африка, багрово-оранжевый закат и берег Индийского океана. «Моя» Милана стоит босыми ногами в воде, а я пою ей серенаду. Только почему-то на итальянском.
Почему?
Я уже настолько ассимилировался, что начинаю на нем думать? Да вроде нет.
Открываю глаза. Окно распахнуто настежь, я лежу в одежде поперек кровати.
Переворачиваюсь на спину. Где-то в подкорке, на обочине сознания снова звучит мелодия, женский голос поет на итальянском серенаду. Луч солнца золотого...
Поднимаю голову, встряхиваю, прогоняя остатки сна. Почему голос женский? И почему я вырубился? Одетый, даже в душ не пошел.
Куда делась вся эта толпа ебанатов, которые с утра до вечера ходят за мной толпами. А тут всем внезапно стало похуй?
В конце концов Роберта с чаем где?
Хотя я бы сейчас выпил кофе...
Смотрю на часы — десять. Судя по тому, что за окнами темно, вечер.
Встаю с кровати, растирая затекшие мышцы. И наконец-то вспоминаю.
Я сам сказал Донато, чтобы меня не трогали. Так сильно меня торкнуло. Арина с Катей уехали, я ушел к себе, бахнул с горла вискаря, упал на кровать и уснул.
Не понимаю, почему меня так разъебало. Сколько раз я Катюху на руки брал, и она меня обнимала. Она очень милая девчоночка, любит понежничать. Они обе с Ариной такие.
Меня ни разу так не накрывало. Ни единого разу.
Здесь же все блядь нутро наизнанку. Малой и думать забыл, побежал подружку свою новую на машине катать. А у меня все нервные окончания как под высоковольтным напряжением.
Не хочу думать об этом. Не хочу в себе рыться, заебался.
Хочу ее...
Растираю лицо руками. Ладно. Просто посмотреть.
Выхожу в коридор, спрашиваю у охраны, где комната Берты. Я знаю, в каком крыле живет прислуга, мне нужна комната.
— Вы сказали, что идете спать, и я отпустил девушку, синьор, — оправдывается парень. — Давайте я ее позову.
Я и сам мог ее вызвать по внутренней связи. Смысл же не в этом.
— Я пройдусь, Донато, не суетись.
— Синьорина Берта уже могла лечь спать.
Разворачиваюсь к охраннику.
— Значит она мне не откроет, и мы вернемся обратно.
Но Берта открывает. Причем сразу.
— Сколько раз просить, Франческа, не стучаться после десяти... — она начинает выговаривать с сердитым видом, но увидев меня осекается. И удивленно выгибает брови. — Синьор?
Запахивает короткий халатик, но я успеваю увидеть округлое выпуклое полушарие под прозрачной белой сорочкой.
Ее волосы не зализаны, а мягкими волнами ложатся на плечи.
Блядь. Мне походу теперь каждый вечер со стояком засыпать?
— Ты уже спишь? — спрашиваю, чтобы хоть что-то спросить.
— Нет, — она удивленно поводит плечом, — синьор что-то хотел?
Да. Синьор хотел бы содрать нахер этот халат, втолкнуть тебя в комнату и закрыть дверь, чтобы Донато не пялился. Развернуть лицом к стене и трахать пока в яйцах не зазвенит пустое эхо.
Зачем она подписала этот ебаный договор? Как мне теперь себя сдерживать?
— Синьор? — с тревогой в голосе зовет Роберта.
Упираюсь одной рукой в дверной проем, второй тру подбородок.
— Я хотел кофе, но ты уже собралась спать. Ладно, спокойной ночи, Роберта... — отталкиваюсь от стены, а взгляд сам ныряет ей под халат.
Если бы она открыла мне голой, я бы так не завелся.
— Подождите, синьор! — окликает Роберта. Оборачиваюсь. — Донато сказал вас не беспокоить, и я ушла укладывать ребенка. Я сейчас оденусь и все принесу.
— Нет, не надо, — качаю головой.
Не одевайся, хочется добавить. Воображение рисует ее в фартуке, надетом прямо так, какая она сейчас. Можно и без халата. Получается вообще охуенно.
— Подождите десять минут, — настаивает она и торопится закрыть дверь. Я торможу.
— Кстати, вы не слышали случайно, тут поблизости никто не пел? — спрашиваю Донато и Роберту. Они переглядываются.
— Нет, синьор, здесь никто не поет без вашего разрешения, — качает головой Донато.
Берта ничего не говорит, просто молчит.
— Значит приснилось. Ложись спать, Берта, я сам сварю себе кофе, — разворачиваюсь и иду на кухню. Донато плетется за мной.
Тут же дело было не в кофе совсем...
Глава 7
Милана
Раэль спит.
Быстро ныряю в платье, набрасываю фартук. На ходу наматываю волосы в гульку и закрепляю заколкой с рюшами. Эти действия отработаны до автоматизма.
Линзы я не успела сменить. Впрочем, мои лечебные,