Малыш все время оглядывался и тер кулачком глаза, держась за ее руку. И тут мне не нужна была никакая озвучка.
А вот на фасаде камеры с микрофонами. Они установлены на декоративных столбах по бокам от лестницы, поэтому мне не все разговоры были слышны.
Роберту вышел провожать почти весь персонал. Я не слышал, что говорили ей другие горничные, вешавшиеся на шею. Не расслышал, что хотел от нее Черасуоло. Зато сразу догадался, кого имел в виду Луиджи, когда тот гневно выкрикнул «Ступидо» и погрозил кулаком.
А потом Роберта взяла на руки Рафаэля, повернулась лицом к лестнице и оказалась прямо перед камерами. И эти двое размазали меня в труху.
Он синьор, а я его горничная. И ты сын горничной.
Блядь, Роберта, нахуй ты меня добиваешь?
Но ничего не могу с собой поделать. Перематываю на начало запись с крыльца и запускаю по новой.
Она плакала. И carino плакал.
Я уже забыл, кому я был так нужен, чтобы по мне плакали.
— Что ты, carino, — говорю хрипло, как будто мальчик может меня слышать, — что ты, малыш. Конечно я бы с удовольствием поплакал, если бы умел. Если бы ты меня научил. Но я не умею, carino, не умею, мой дорогой. Синьор может лишь бухать.
В подтверждение двигаю ближе бокал. Размышляю несколько секунд. Отбрасываю его нахуй и дальше пью вискарь прямо из горла.
* * *
Вхожу в свою спальню, Мартита стоит возле моей кровати со стопкой чистого постельного белья. При виде нетрезвого синьора отшатывается.
Хули, я пришел за второй бутылкой. Одну допил в спальне Роберты, пока смотрел записи с камер. Это я перед ней бы отчитывался. Больше ни перед кем не собираюсь.
— Зачем ты здесь? — спрашиваю недовольно.
— Я пришла сменить вам белье, синьор, — лепечет испуганно.
Белье сменить. Которое пахнет ею. Нашим сексом. На котором еще этой ночью я ее трахал. Они тут что, совсем охуели?
— Не надо ничего менять, — говорю резко и рукой веду, прогоняя девушку, — вообще чтобы никто ко мне в спальню больше не входил, ясно?
— Да, синьор, — Мартита чуть не плачет и пулей вылетает из комнаты.
А я иду в гардеробную. Достаю стремянку.
Здесь на верхней полке в углу лежит виолончель. Достаю футляр, распаковываю. Перебрасываю через плечо и иду к ней в комнату.
Подхожу к ее кровати, сажусь возле изголовья. Ее подушка пахнет Бертой, я и отсюда всех нахуй выгнал, не дал постель поменять.
Тонко так пахнет, нежно. И мило-мило...
Упираюсь лбом, втягиваю носом ее аромат. Задерживаю дыхание, а когда выдыхаю, из груди вырываются рваные хрипы.
Блядь, я ведь сам хотел их увезти из особняка. Почему же мне сейчас так хуево?
Виолончель перекатывается, напоминает о себе гулким гудением.
Я не играл с тех пор как приехал из Сомали. Вот там и играл в последний раз.
Для нее играл. Точнее, думал, что для НЕЕ играю. Для Миланки. В итоге душу наизнанку перед сукой выворачивал. Сердце нараспашку распахивал. Которая ничего этого не ценила. Которой все это нахер не надо было.
Закрываю глаза. Перед внутренним взором встает Роберта. Она гладит меня по руке, легко касается губами щеки.
«Я так рада, что ты вернулся, Феликс! Я... скучала...»
И следом феерический прилет в табло.
«Ваш кофе, синьор!»
Открываю глаза. Почему для тебя у меня не нашлось ничего, кроме собственного члена? И несколько оговоренных заранее «Люблю»?
Откупориваю бутылку, отпиваю глоток. Сажусь перед экранной Бертой на стул. Ставлю виолончель вертикально, пикой упираюсь в пол, чтобы не скользила.
Я думал, что отвык, но движения отработаны до автоматизма.
Колени чуть расставлены, чтобы корпусу инструмента удобно было встать между ними. Левое плечо виолончели почти касается моей груди. Правая рука держит смычок.
Алкоголь срезает точность движений, но я все равно жму струну. Провожу смычком.
Звук кажется чужим, отрывистым. Нелепым.
Почему, пока она была здесь, мне ни разу не пришло в голову ей сыграть?
Пальцы сами зажимают нужные позиции на грифе, и когда я слышу мелодию, которая рождается в тишине комнаты, на загривке волоски становятся дыбом.
И между нами снова вдруг выросла стена...
Хочется отшвырнуть виолончель, кожа покрывается мурашками. Но я лишь сильнее сжимаю смычок, а пальцы продолжают скользить по грифу.
Ночь пройдет, наступит утро ясное, Знаю, счастье нас с тобой ждет, Ночь пройдет, пройдет пора ненастная, Солнце взойдет...
Заканчиваю играть, наклоняюсь к экрану ноутбука.
— Это магия, Роберта. Или колдовство. Я знаю, кто ты, Роберта. Ты ведьма.
Засыпаю здесь же у нее на кровати, бросив рядом виолончель и обняв ее подушку.
* * *
Милана
— Мам, а когда мы поедем к бабе с дедой? — спрашивает Рафаэль сонным голосом. — Сколо?
— Скоро, сынок, скоро. Спи, — натягиваю повыше одеяло, глажу непослушные упругие волосы.
Моя маленькая копия Феликса поворачивается на бочок и закрывает глаза. Не могу удержаться, наклоняюсь и целую длинные черные реснички.
Это просто невозможно. Как я смогу забыть его отца, когда у меня такой сын?..
Ложусь рядом с ребенком, не особо рассчитывая на сон.
Прошел всего день, а по ощущениям будто целый месяц. С трудом верится, что еще утром я, счастливая до неприличия, собиралась на свидание с Феликсом. В красивом платье, за которым должна была съездить в Палермо.
Вместо этого меня ждал ледяной душ и быстрое отрезвление в качестве визита Ольшанской.
Платонов отвез меня в Мессину, там мы паромом переправились в Калабрию, где он посадил нас с Раэлькой на поезд в Рим.
Только мне не нужно было в Рим. Андрей связался с Авериным, тот не смог вылететь сам и отправил за мной самолет.
От Жироны до юга Италии лететь два часа, ближайший крупный аэропорт — в Ламеции-Терме. Мы могли остаться ждать джет в Реджо-ди-Калабрия, но...
Феликс сказал, что был у Бригитты Ланге. Я рассказала об этом Платонову в машине, когда немного пришла в себя.
— Зачем он к ней поехал? — спросил Андрей.
— Не знаю, — покачала я головой. — Он в последнее время стал много спрашивать меня об отношениях с семьей. Точнее, об отношениях с семьей Роберты.
— Значит скорее всего Феликс уже в курсе, что вы не Роберта. Есть вероятность, что он пустит по вашему следу церберов, доставшихся ему в наследство от отца. Вам небезопасно находиться так долго в одной точке.
Мы решили, что ждать самолет Аверина безопаснее будет в Ламеции-Терме, расположенном в полутора часах