Димке казалось, что я ущемляю его свободу. Он бунтовал, упирался, пытался отдалиться. Ничего, говорила я, вот будут у тебя свои дети, тогда узнаешь, что это за зверь такой — неблагодарность. Не прямо так говорила, не в лоб, намеками.
А вот детей-то у него и не появилось. Зато была жена-потаскуха, которую он сначала любил, потом ненавидел. Крови выпила и нервов сожрала! Ему в первую очередь, но и мне, конечно, тоже, потому что мне было больно за него. И ведь такая хитрая, сучка, ловкая. А Дима не желал опускаться до слежки.
Ну что ж, пришлось ему в этом помочь. А потом снова переживать — потому что переживал он. Хотя и старался этого не показывать.
Ну правда, могла ли я смириться с тем, что он снова так и норовит наступить на те же грабли? Разумеется, нет.
Когда умер Толик, вдруг оказалось, что у меня никого нет — кроме Димы и Инги. Иллюзия рассеялась. Вся эта светская суета… Какое-то время я еще тянула по инерции, ходила куда-то, но без него меня скоро перестали приглашать. Я не особо и огорчилась. Иногда выбиралась одна — в театр, на выставку, в ресторан. Иногда с Димой, хотя и понимала, что моей компании он предпочел бы какую-нибудь молодую девку, которых после развода перебирал, как перчатки. Но опасности для себя я в них не видела.
Пока не появилась она. Ирочка. Мамочка его сыночка. От одной мысли о ней начиналась изжога и колотило в висках.
В день их регистрации мне написала Люся. Поинтересовалась самочувствием, но я не купилась. Ей просто хотелось узнать, собираюсь ли я в ресторан. Сказала, что не знаю, по состоянию. Она написала, что тоже не знает, и я посоветовала ей не рисковать.
Это было бы здорово. Если не приду я, Ирина порадуется. А вот если не придет Никита, тогда ей будет уже не до веселья. Конечно, он может пойти и один, но это вряд ли. Патологическая порядочность и ответственность ему явно достались от Димы. Если эта маленькая засранка скажет, что ей плохо-плохо, останется с ней. На всякий случай. И не придерешься. Беременная жена важнее, чем свадьба родителей.
На следующий день после обеда она написала, что остались дома. Оба. Тихо порадовавшись, я ответила, что мне тоже нехорошо. И набрала номер Инги.
Мы больше не виделись. Она позвонила на следующий день после моего криза, сдержанно поинтересовалась, как я себя чувствую, и снова пропала. Вот и сейчас задала тот же вопрос.
— Не очень, Ин, — вздохнула я. — Даже к детям на свадьбу не смогла пойти. И тонометр, кажется, совсем сломался. В голове бухает, а он сто десять на семьдесят показывает. — Хорошо, — помолчав, ответила она. — Зайду. Свой возьму.
Глава 39
Ирина
— А тебе не кажется, что она врет? — подчеркнуто спокойно спросил Змей.
— Почти уверена, что врет. — Я пожала плечами. — Потому что знает, что нас это заденет. То есть меня, конечно. К тебе она, кажется, лояльна.
— А Никита этого не понимает?
— Никита все прекрасно понимает. Он так и сказал: мам, я почти уверен, что все это цирк, но на один процент все же допускаю, что нет. И если что-то случится, это будет моя вина. Ну, в смысле, его вина. Что его не было рядом.
— Ир, ну это глупости. Он не может быть рядом круглосуточно.
— Дим… — Когда мы разговаривали серьезно, он на время переставал быть Змеем. — Глупости-то глупости, но ты, наверно, не знаешь, что такое иррациональное чувство вины. Это когда понимаешь, что ни в чем не виноват, но все равно грызет.
— А ты знаешь?
— Знаю, — вздохнула я. — Когда мама умерла, мне было пять. У нее был рак. Обнаружили поздно. Сделали операцию и выписали — умирать дома. С ней постоянно кто-то был. Папа или сиделка. А потом ей стало лучше. Так бывает иногда, перед самым концом. Она попросила мандаринов. Папа побежал в ларек на углу, а я осталась с ней. И она вдруг стала задыхаться. Я испугалась страшно, не знала, что делать. Папа вернулся, вызвал скорую, но было уже поздно. И вот до сих пор у меня где-то глубоко засело, что это моя вина. Что я могла что-то сделать. Ну не знаю, позвонить по ноль-три или еще что-то.
— Ира, ну тебе же было пять лет.
— Да я понимаю все. Но на то она и иррациональная. Вина. Так что Кита я вполне могу понять. Знаешь, у меня сложилось такое впечатление, что его волнует не столько Люся, сколько ребенок. Чтобы с ним все было в порядке. Конечно, это неправильно, но… и это тоже могу понять.
— Он ответственный и порядочный. — Змей обнял меня. — Как ты.
— И как ты.
— Да, как мы. Но, боюсь, с приставкой «гипер», что создает ему трудности. Какого черта он вообще женился? Любовь настолько зла и слепа?
— Ты только что сказал, — вздохнула я. — Потому что гипер. Не позволил ей сделать аборт и не счел нужным оставить ребенка без отца. Потому что сам без него вырос. Без отца.
— Ну да, за глупость приходится расплачиваться.
Прозвучало несколько туманно. И с намеком. Или я увидела намек там, где его не было? Но в любом случае комментировать не стала.
— Если бы я знал, что все так запущенно, попытался бы донести: вынужденный брак не лучшее, что можно дать своему ребенку. Есть и другие варианты.
— Блин! — скривилась я. — Думаешь, я не пыталась? Еще как пыталась. Что лучше ребенку жить изначально без отца, чем пережить развод родителей. Что можно просто помогать и участвовать в его жизни. Но это Кит. Если он что-то решил, то и танком не сдернешь.
— Узнаю брата Колю [18]. Мой слоняра. Ладно, Ир, что сделано, то сделано. Он взрослый мальчик и сам со всем разберется. Не будем уподобляться… сама знаешь кому.
— Кстати, насчет сам знаешь кого. Она придет?
— Понятия не имею.
Змей вышел в бывшую комнату Кита, которую захватил себе под кабинет, и вернулся с двумя белыми рубашками.
— Какая лучше?
— Да они же одинаковые, — фыркнула я.
— Что б ты понимала! — возмутился он. — Эта Ральф Лорен, а эта Томми Хилфигер.
— Да хоть Стюарт Хьюз. Все равно одинаковые. Белые.
Закатив глаза под потолок, Змей дал понять, что я безнадежна. Одну унес обратно, а с другой пошел в ванную, где включил отпариватель. К счастью, свои вещи он мне