Конечно, теперь у нее на коричневом ложе ее автомата, около глубоко врезанной его прежним убитым хозяином буквы «X» (Бышко не стал уничтожать этой буквы: она как раз подошла к Марфиной фамилии), забито уже восемь медных гвоздиков. В батальоне даже говорят, что их могло бы быть девять, если бы Коля Бышко не был так придирчиво строг к доказательствам каждой победы своей ученицы. Но — все равно — она-то понимает. Не руководи ею такой человек, как он, что она сама могла бы сделать?
Она! Что она? Ее сила в одном: в поражающей всех, самой ей непонятной точности боя. Да: если фашист попал в поле зрения ее оптики, если расстояние не чрезмерно велико, а видимость приличная, тогда его дело кончено — он не уйдет. Но ведь добиться, чтобы «он» туда попал, это же и есть самое трудное. Этому-то она и старается как можно лучше учиться. Но нелегко!
Когда она ложится на точку, обычно уже светает. Светает в этом мире, оказывается, на сотни различных образцов, и все это очень меняет дело.
Очень часто впереди и влево, над лесами, над холмами копорского нагорья пламенеет лимонная зимняя заря. Заря мешает Марфе; мешает ей и низкое красное солнце; оно слепит. Приходится тогда долго лежать спокойно и выжидать, пока солнце не спеша поднимется повыше.
Гораздо лучше деньки с нетолстыми, полупрозрачными тучами, когда на все ложится тихий и задумчивый рассеянный свет.
Иногда сверху падает легкий сухой снежок. Случается, оседает туман. Иной раз мороз становится таким, что не спасает даже гусиное сало на щеках. Тогда Бышко снимает ее с точки, не считаясь с часом. И вообще никогда не думала она, что надо так много затратить хитрости, терпения и труда, чтобы сразить на войне одного-единственного неприятеля!
Однако она уже давно привыкла не тратить зря ни минуты свободного времени. Бышко множество раз говорил ей: «На точке, Викторовна, пустого времени не бывает. Зря прохлаждаться не приходится. Другого дела нет — смотри! Видишь луговинку? Смотри на нее неделю, две смотри! Каждый день новое высмотришь. Ежели все обсказать, что за тем вон ольховым кустом видно, так это во-он какую книгу списать придется!» И так оно и есть: она убедилась!
Каждый вечер, идя вместе домой, Бышко подробно, придирчиво выспрашивает у нее, что она сегодня «насмотрела». Так выспрашивает, как и в школе не экзаменуют. И день ото дня она научается не только «смотреть» — «видеть»… Ух, оказывается, какая это разница!
Был такой случай: не придавая этому ровно никакого значения, только чтобы щегольнуть точностью ответа, она вспомнила, что сегодня перед кустами на той, немецкой стороне ветер катал по снегу клочок чего-то красного, бумажонку или тряпочку. Катал, катал, да и нацепил на прутик…
Совершенно неожиданно для нее Бышко так и вскинулся.
— Как красненькое? А вчера ты его не видела? А какое оно, красненькое? А ветер-то откуда был? Это около которого куста? Где большой камень или пониже к ключику?
Марфа не сумела ответить достаточно точно на все эти вопросы. Тогда он, очень озабоченный, снял ее с точки, два дня ходил туда сам, приглядывался. На третьи сутки он привел Марфу и положил на близком расстоянии, но чуть в стороне. И на ее глазах снял как раз за тем кустом, около которого она заметила красный лоскуток, вражеского стрелка, засевшего там с бесспорным намерением подстеречь Марфу на ее позиции.
— Вот, Викторовна! — как всегда очень спокойно, поучал он ее потом. — Это вам — просто вроде урока дано было… Это уж на вашу удачу попался хороший фашист, растяпа… Шоколад он съесть съел, а оберточку недосмотрел по дурости. Ее ветром выкинуло из окопчика, да и вам показало. И — ваше счастье, что вы про нее мне помянули, а то бы… Вот вы и поимейте в виду эту историю, девушка!
Тогда Марфе стало немного холодновато от таких его объяснений. Но это уже давно было; теперь она не ошиблась бы так, она поимела бы в виду.
Мало-помалу Марфе стали легче даваться ее трудовые дни. Впрочем, таких особенных дней бывало немного — три, четыре в месяц. Гораздо больше было дней либо вовсе пустых, либо даже иногда забавных.
Один раз случилось удивительное происшествие: на Колю Бышко вышел из лесу не немец, а медведь.
Был туман. Бышко, видя, что кто-то большой и бесцеремонный валит прямо на него по мелкому ольшанику, выстрелил. Медведь от неожиданности, взревев, кинулся вправо и нарвался на наши посты. Его встретили пулеметным огнем: кто его знает, кто там ревет в тумане?! Зверь ударился в сторону немцев и учинил там такой тарарам, что пришла в действие вся немецкая огневая оборона, на радость наших разведчиков…
Был другой казус: на пути со своих точек в лощинке они, Марфа и Бышко, наткнулись на умирающего лося: взрывом мины ему перебило задние ноги. Лося Марфе было жалко до слез, но Бышко все же пристрелил его, и целую неделю Марфа, обливаясь слезами, ела в камбузе лосиное мясо во всех видах.
Такие случаи делали жизнь разнообразной. Но никак не огорчало Марфу и то время, когда ее «война» на некоторый срок кончалась и ее место занимал короткий, но восхитительный «мир» — дни предписанного ей батальонным обязательного отдыха. Выходные!
В такие дни Марфа, точно она вновь переносилась в «Светлое», позволяла себе понежиться на койке подольше.
Да, хорошо, отлично! Пусть она снайпер! Пусть даже ее портреты вешают на стенках милые далекие девушки. Но разве вместе с тем она не школьница, не девчонка? Разве ей не шестнадцать лет? И разве батальонный не приказал ей строго-настрого: отдыхать!
Положение ее было прямо-таки отличным. Завтрак — она знала это твердо! — ей непременно «оставят в расход», «как командиру». Или же кто-либо из соседок по блиндажу, одни застенчиво, другие — с грубоватым, но ласковым покровительством старших, принесут еду прямо сюда. Даже странно, что и тут ее так балуют!
В девичьем кубрике все поднимались в эти дни о побудкой, как всегда, и уходили по своим делам. Сменившаяся дневальная принималась наводить блеск и порядок, проветривать помещение, заново топить еще не остывшую печурку. Воздух наполнялся приятным запахом смолистого дымка, прохладной морозной струей прямо из лесу.
Немногие свободные краснофлотки садились на