Как ни старался Лев Николаевич, ему и на этот раз не удалось расчленить и запечатлеть по частям все, что случилось.
С холма было видно как на ладони: пять машин вывернулись из-за северного изгиба дороги к оврагу и резко сбавили ход. Маленькие на таком длинном склоне, они одна за другой поползли вниз. Передняя подошла уже к первому из ряда белых дорожных столбиков-ограничителей, и тут под колесами у нее полыхнуло неяркое, мутно-розовое пламя… Рявкнуло коротко и тяжко. И сейчас же — так, точно это сам первый взрыв раскололся, рассыпался на сухие осколки, — брызнул целый куст пулеметных и автоматных очередей, непонятного треска, отчаянных, яростных человеческих вскриков.
Загрохотал скат холма там, впереди, левее. Почти тотчас же вспышки выстрелов забегали и над машинами на шоссе. Резко застучал пулемет на заднем бронированном автомобиле… Архипов весь рванулся вперед; его связной перехватил руками свое оружие.
Но в этот миг ожил второй, задний холм, по сю сторону оврага. От хвоста немецкой колонны крякнули друг за дружкой один, два, три гранатных разрыва: «Вот, вот, вот!..»
То, что сменило затем этот треск и грохот, показалось Льву Жерве мертвой тишиной, хотя на тишину оно ничуть не походило.
На шоссе ярко-белесым и дымным бензиновым пламенем горели разбитые машины. Рвались охваченные огнем патроны; кто-то отчаянно, в великой муке кричал нечеловеческим, звериным криком… Откуда-то вдруг налетел порыв ветра; ели зашумели…
Архипов, старший лейтенант, оба бойца, Жерве, не разбирая пути, спускались, почти скатываясь, между стволов поросли со своей наблюдательной вышки. Теперь командир партизан не умерял голоса. «Захаров! — гремел он. — Захаров! Живее кончай! Что там такое? Какой еще пленный?..»
Жерве не удалось добраться даже до дорожного кювета. Языки пламени вдруг померкли. Лопнул последний патрон.
— Эй, флотский! Назад, назад! — рявкнул кто-то у него над самым ухом. — Без нас сделали! Обратно давай!.. Одна нога тут, другая там!
———
На обратном пути трое саней внезапно разошлись; как оказалось позднее, они рассредоточились по приказу Архипова. Лев Николаевич прибыл в Корпово раньше других, и только с бойцами, без командиров: в его санях, кроме того, навсегда возвратился домой пожилой воин Костылев, единственная жертва короткой схватки. Вражеская пуля пробила навылет его голову под заячьей крестьянской шапкой.
По дороге партизаны кое-что рассказали Жерве.
Передние и задние машины оказались не броневиками, как предполагали, а обычными автомобилями с подбронированной стенкой. В двух грузовых ехало человек двадцать эсэсовцев, видимо конвой. Мнения разошлись: одни утверждали, что все они до последнего остались на месте боя; другие допускали, что человекам трем или пяти удалось ускользнуть. Так или иначе, Архипов отрядил с полдюжины автоматчиков для скрытного наблюдения за прилегающим лесом. Не уйдут до утра!
В средней машине — с этим были согласны все — никакого таинственного груза не обнаружилось; в ней захватили только какого-то фашиста в шубе. Слишком тепло одетый, он не успел выскочить на дорогу, и это спасло его от смерти.
— Его Гриша Куренков взял… Пожилой такой фриц; видать, важный!
— Какой еще Гриша? Гриша твой гранаты под задний броневик метал. Его сержант захватил. Сунулся к машине, а он застрял между сиденьями и сопит…
— Эх, ребята, вот на переднем броневичке фашисту, что с водителем сидел, худо пришлось, ребята… Дверку волной заклинило; бензин огнем взялся… Ох, вспомнить не хочется, как он там!..
Выяснилось постепенно, что, кроме таинственного фашиста в шубе, взят еще один солдат; но тот так оглушен ударом приклада, что вряд ли выживет. «Сотрясение мозо́г второй степени!» — уверенно определил кто-то из бойцов. «Ничего; оны — живучие, только заморёны!» — отозвался другой.
———
Очутившись в Корпове, Жерве решил не идти сейчас снова в пещеры, а подождать прибытия Архипова и Вариводы. Это было тем резоннее, что первый, кто ему попался на улице, был Геннадий Зернов, летчик.
— А я за вами, товарищ писатель! — как всегда, ворчливо встретил он Льва Николаевича у самых саней. — За вашей милостью! Вам — порученьице от газеты, а нам — катай да катай вас по воздусям! Я велел ваши вещички из пещер сюда добыть. Ночью бывайте в готовности номер один: ждать не люблю.
Устроившись в медпункте, который давно уже пустовал, Жерве сел, конечно, по горячим следам записать виденное. Он рассчитывал через час сходить, навести справки: не прибыли ли Архипов и начштаба? Но часу еще не прошло, как за ним пришли на дом: Родных просил его немедленно явиться к нему на квартиру:
— Да, видать, хотят вас пристроить потолковать с пленными фрицами… У нас по-немецки — кто знает? Фершал да Лизочка Мигай ма́ло-маля; а сегодня оба, на грех, в расходе!
Лев Николаевич смутился.
— Так ведь и я как раз по-немецки совсем не хорошо говорю… Английским и французским владею свободно, а немецким только чуть-чуть!
— Все лучше моего! — успокоительно сказал посланный.
В избе, где жили Родных и Архипов, Жерве застал целое совещание. Положение оказалось неожиданно сложным: внушала недоумение личность пленного, взятого в средней машине. Человек в штатской одежде, перевозимый под крепким конвоем, не мог быть фигурой незначительной: никаких других явных ценностей при нем обнаружено не было. Всем было ясно, что с этим немцем следует поступить надвое: если он — никто, дело одно. Если он — важная птица, как горячо настаивал Архипов, его надлежало, воспользовавшись возможностью, немедленно с тем же трехместным зерновским «ПО-2» постараться доставить через линию фронта в Ленинград.
— Чувствуешь, товарищ Зернов?
Зернов только повел могучим носом.
— Я-то чувствую! Я — все чувствую! Мне только и остается, что чувствовать, пока вы тут дурных фрицев ловите. Но — уговор!.. Я беспаспортных фашистов возить не нанят! Самолет зря поганить! Приволоку, а он какой-нибудь ихний спекулянт… На кой он там нужен! Выясняйте тут, кто он есть, тогда видно будет.
Родных и Жерве просмотрели бумаги, найденные в портфеле, бывшем при пленном немце. Черт его знает: какие-то личные письма. «Дейне Ингигерд…» «Дейн фройнд Виллибальд Гольдау…» Бумага отличная; духи́ — лучших марок; да, но о чем это говорит?
Был захвачен и чемодан — обычный вещевой запас состоятельного европейца: несессерчик, две смены тонкого белья — видимо, на дорогу… О, любопытно! Белье помечено, и метки — с графской короной… («Вот как? Это — графская?» — удивился Алексей Родных.)
Лев Николаевич чувствовал себя несколько неловко. Досадно будет, если с этим, видимо крупным, фашистом