А я… Что я? Осушил бутылку водки одним махом, как лекарство. Взял очередной кредит на развитие бизнеса, бросив в топку последние резервы, и начал посвящать работе всё своё время без остатка. Я стал машиной для зарабатывания денег, которые утекали сквозь пальцы, как песок.
А дальше случилось то, чего не мог предвидеть даже самый отъявленный пессимист в моём лице. Вспыхнула война. В одно утро я проснулся от грохота — где‑то вдали били орудия. Телефон разрывался от звонков. Партнёры, клиенты, друзья — все пытались понять, что происходит. А что я мог им ответить? Собрал самое необходимое, закрыл квартиру, сел в машину и уехал на Родину. Всё остальное — квартира, машина, дача, бизнес — осталось там, в прошлом. Благо, что бывшая и сын незадолго до событий уехали в тихую и тёплую азиатскую страну на постоянное место жительства.
Вся моя коммерческая микроимперия, выстроенная с таким трудом, лопнула, как мыльный пузырь, оставив после себя лишь жирное, радужное пятно в грязной луже настоящего и смрад несбывшихся надежд. Недвижимость я продать не мог, чтобы погасить кредиты, а в довершение всего, как контрольный выстрел в голову, прилетело решение суда о разводе. Так я и оказался у разбитого корыта, гол как сокол, с единственным богатством — огромными долгами.
Пришлось устраиваться на работу. Выбор был невелик. Так я стал бойцом ГБР — группы быстрого реагирования — в охранной компании с помпезным названием «Цезарь‑Легион». Мы выезжали на срабатывание сигнализаций, установленных этой же фирмой. Легионер Цезаря, блин!
С оружием я обращаться немного умел — спасибо службе на Северном флоте, где из нас выбили дурь, а вместо неё привили полезные навыки. Физическая форма тоже оставалась неплохой. Бег, подтягивания, отжимания — всё это я делал по привычке, даже когда жизнь пошла под откос. Если прибавить к этому всё ещё крепкое здоровье — не мужчина, а мечта. Странно, что женщины придерживались иного мнения. Может, всё дело в моей вечно хмурой физиономии и бритом наголо черепе? Но меняться в сорок пять лет — затея, признаться, довольно глупая.
Суточные дежурства в «Легионе» подразумевали отсыпные. Это свободное время я использовал с максимальной эффективностью — разгружал вагоны на железнодорожной станции. А чего бы и не разгружать, если тарификация идёт по тоннам? Да, платили за этот каторжный труд не слишком‑то щедро, но кредиты сами себя не погасят. Верно ведь?
Здоровья, само собой, подобный ритм жизни мне не прибавлял. Это была планомерная осада моего организма, медленное, но верное разрушение крепости, которая и без того уже дала не одну трещину, но пока ещё держалась.
Каждый сустав ныл по‑своему. Колени скрипели при сгибании, плечи тянуло тупой ноющей болью, а спина временами простреливала так, что перехватывало дыхание. Но я держал удар. Более того, выжимал из сорокапятилетнего тела всё, на что оно было способно, и даже чуточку больше — словно пытался доказать самому себе, что ещё чего‑то стою.
Я прекрасно понимал, что часы неумолимо тикают. Ещё лет десять, а может, и все двадцать такой гонки — и… Не хотелось, до тошноты не хотелось даже представлять тот финал, к которому я нёсся на всех парах. В воображении всплывали картинки, как я, сгорбленный, с трясущимися руками, ковыляю к вокзалу в надежде найти хоть какую‑то подработку, или лежу в больничной палате, окружённый трубками и мониторами, а врачи разводят руками — «слишком поздно, организм изношен». От этих мыслей становилось душно, будто воздух вдруг сгущался вокруг меня.
Сколько раз, проклиная всё на свете, я клялся себе завязать с этими вагонами, с этими погрузками‑разгрузками? Пожалуй, после каждой второй смены. В такие моменты я представлял, как найду «нормальную» работу — с пятидневкой, отпуском, больничными. Как буду приходить домой в шесть вечера, готовить ужин, смотреть кино, может, даже заведу собаку… Но то новая работа не находилась — вакансии либо требовали опыта, которого у меня уже не было, либо предлагали зарплату, на которую не прожить. То кредиторы напоминали о себе очередным письмом с угрозами взыскания. То просто срочно требовались деньги на самое необходимое — оплатить коммуналку, купить лекарства, починить ботинки, без которых на работу не выйдешь.
А грузчики, как известно, требуются всегда. Это вечная, неиссякаемая потребность в грубой мужской силе. Работай, гоблин!
Иногда, в редкие минуты отдыха, когда ноющее тело позволяло мозгу шевелиться, я задавался вопросом, а что, если вдруг всё вокруг станет свободнее? Если случится чудо, бабахнет экономический расцвет, и у каждого появится интересная и, что немаловажно, высокооплачиваемая работа? Кто тогда полезет в эти пыльные, холодные вагоны? Откуда возьмутся грузчики?
Я представил картину, как огромные составы стоят на путях, грузы гниют в контейнерах, а на перронах — ни души. Начальники станций сами, впрягшись в бурлацкую лямку, перетаскивают мешки с цементом, а директора логистических компаний, сменив деловые костюмы на робы, ворочают ящики.
Абсурд, конечно. Если хорошенько припомнить, за всю мою жизнь в родной великой державе такого утопического катаклизма не случалось ещё ни разу. Всегда находились те, кому деваться было некуда. Такие, как я. Работай, гоблин.
Из низких свинцовых туч, нависших над городом, сеялась мерзопакостная небесная смесь мелкого дождя и мокрого, липкого снега. Капли стучали по капюшону, подло затекали под него. Я до самых бровей надвинул чёрную вязаную шапку и до ушей поднял воротник рабочего бушлата, такого же беспросветно чёрного, как и моё настроение. Ветер пронизывал до костей, заставляя ёжиться и ускорять шаг.
На работе всё текло по заведённому порядку — уныло и предсказуемо. Вагоны, мешки, ящики. Постные, ничего не выражающие физиономии коллег по опасному для здоровья бизнесу. Видел один день грузчика — считай, видел их все. Никаких сюрпризов, никаких отклонений от сценария. Только монотонный, изнуряющий труд.
Я вспоминал, как в юности мечтал о путешествиях, о том, чтобы увидеть мир. Теперь мои «путешествия» ограничивались маршрутом от дома до вокзала и обратно. А мир… Мир сузился до размеров грузового вагона, до пространства между штабелями коробок, до узкой полоски неба, видневшейся сквозь щели в крыше. Работай, гоблин.
Обратно домой я брёл уже под утро, когда город только начинал нехотя просыпаться. Улицы были пустынны, фонари мерцали сквозь пелену дождя, от асфальта поднимался холодный сырой туман. Настроение моё было мрачнее той ноябрьской ночи, что я провёл на станции. Желудок урчал, требуя чего‑нибудь, что можно было бы проглотить, прежде чем рухнуть в постель.
В круглосуточном