Павел отпил водки.
— В голове пока что небольшой туман. Но это поправимо. Немецкую грамматику я уже вспомнил наполовину. Думаю, литр меня оживит полностью. А что это на мне надето?
Он оглядел себя.
— Жуть какая. Не возражаете, если я в душ схожу?
— Думаем, это необходимо, — сказал Гриша. — Не волнуйся, мы подождем.
— Я быстро.
Почему-то мне подумалось, что, проходя мимо старухи, Павел пнет ее. Но он этого не сделал. Осторожно переступил через тело.
— Бля, — сказал Печень. — Фантастика, ети ее мать.
Старуха села, держась за голову.
— Я вас посажу, гниды.
Гриша отмахнулся:
— Никого ты не посадишь, манда. Пацан совсем взрослый, оказывается. А ты его за малолетку выдавала. Документы подделала? Колись, сука старая!
— Не понимаете, что творите. Ему нельзя пить. Он же демон!
— Тогда я сатана, еби его в сраку! — захохотал Печень. — Прописать ей в душу, пацаны?
— Не надо, убьешь еще.
Вскоре вернулся Павел, обмотанный полотенцем.
— Где моя одежда? — спросил он старуху.
Ведьма показала язык.
— Сам найду.
— Ты отсюда не уйдешь.
— Ну а кто мне помешает.
Она вдруг захныкала:
— Пашенька, не бросай, старая я уже. А если меня удар хватит?
— Было бы неплохо, — сказал Гриша.
Павел переодевался, прикрывшись дверью шкафа.
— Кстати говоря, вы успели очень вовремя. Мы ведь съезжать собирались. Она нашла какое-то жилье в пригороде. Дня через три должны были освободить квартиру.
— Как это «нашла»? — спросил я. — Она же из дома не выходила. Я следил.
— Прости, отец! Не знаю, как ты следил, но она постоянно куда-то моталась.
— Наверно, морок на меня навела, ведьма.
— Не исключено, — тактично ответил Павел.
Он переоделся и сказал, что готов.
— Заберешь что-нибудь? — спросил Гриша.
— У меня тут ничего нет, папа. Я даже не жил с ней. Это не жизнь была.
Старуха вдруг плюнула в него, но неудачно. Слюна вытянулась, вернулась назад и расползлась у нее по подбородку.
— Идемте, друзья! — сказал Павел. — Хочу хорошо напиться и что-нибудь почитать. Отец, у тебя есть учебник латыни?
— Был. Но книги проебаны.
Мы пошли к выходу. Из комнаты доносился вой и мат. На лестнице Гриша разобрал обрез на две части и выкинул в мусоропровод. Патроны туда же. А на улице он сказал:
— Книги твои я вывез. Контейнер уж не стал.
— Гриша, как так?
— Жалко, если пропадут.
Я обнял его.
— Ну тихо ты!
— Ты настоящий друг!
Павел с улыбкой смотрел на нас. Печень опять чесал зад.
— Ты бы их забрал побыстрее, друг. Они на даче, в бане.
— Заберу, конечно.
— И хорошо бы компенсировать вывоз. Я там хорошо забашлял за грузовик.
— Все будет!
Неподалеку от моей парадной нам встретился участковый. Он скользнул по нам равнодушным взглядом и пошел своей дорогой.
— Я так соскучился по водке, вы не представляете! — сказал Павел. — Ну и по книгам, конечно.
Потом мы всю ночь пили у меня дома. И это было хорошее, живительное пьянство. Павел танцевал и шпарил по-итальянски, по-немецки, по-китайски. Печень упрашивал Гришу подарить ему парабеллум, из которого старуха хотела нас пристрелить. Долго упрашивать не пришлось. Я просто радовался всему происходящему, но держал в уме еще одно дело.
Утром стали расходиться. Гриша забрал Павла.
— Пусть пока у меня побудет. Вдруг старуха ментов натравит. Смысла нет. Но тебе лишние хлопоты. Ну?
— Гну, — ответил я. — Пусть, конечно.
И они ушли: Павел, которого ждала беззаботная, пьяная жизнь алкоголика и гения чистого познания, Гриша, который вскоре опять на короткое время сошелся с Раисой и стал торговать женским нижним бельем, и Печень, которому оставалось жить года полтора.
Я проспал почти сутки и проснулся на удивление в хорошем состоянии. Оставалось еще немного водки, но пить я не стал. Принял долгий теплый душ и позвонил Веронике.
— Давайте встретимся, — сказал я.
— Можно в субботу вечером или в воскресенье днем, — ответила она.
— А сегодня?
— Это важно? — спросила Вероника.
— Очень.
— Хорошо. Приезжайте ко мне на работу. Я тут до вечера. Но внимание вам уделю.
— А где вы работаете?
— В музее. Приедете, позвоните мне. Ну или скажите на вахте, что вы к директору.
— Ничего себе!
— А вы думали!
По голосу слышалось, что она улыбается.
По дороге я вспоминал, когда последний раз бывал в музее. Давным-давно, с женой и маленьким сыном. На улице тогда зарядил ливень с грозой, нужно было где-то переждать непогоду. Мы как раз шли мимо музея. И я предложил полюбоваться живописью. Жене было скучно. А сынок мой описался перед картиной Кандинского и заплакал.
— Ну прекрасно! — сказала жена.
— Великая сила искусства, — глупо пошутил я.
— Где ты тут видишь искусство? Так и я могу накалякать. Идем уже отсюда.
Мы уходили через зал, где висели картины Врубеля. Жена ладошкой прикрыла сыну глаза.
— Не смотри, а то еще обделаешься в придачу.
Такси остановилось у старинного двухэтажного особняка за высокой остроконечной оградой на тихой улице, неподалеку от центра. Кажется, в царские времена здесь жил какой-то министр.
— Это музей? — спросил я.
— Не знаю, что здесь сейчас, — ответил водитель. — А вот с девяносто третьего по девяносто восьмой тут был шикарный бордель. И там работала негритянка, Сусанна звали. Титьки у нее были размером с мою башку.
Он снял бейсболку и продемонстрировал плешивую макушку.
— К ней запись была на месяц вперед. — Таксист вздохнул и добавил: — Народу экзотики хотелось.
— Народ был прав, — пробормотал я и вылез из машины.
Звонить и объясняться с вахтером не пришлось. Вероника курила у входа и, увидев меня, помахала рукой. У меня затрепетало сердце. Я подошел.
— Хорошо выглядите, свежо, — сказала она. — Как дела? Как бизнес?
— Дела хорошо, а рынок закрылся. Буду искать новое место. Или чем-то другим займусь.
Она выкинула окурок.
— Идемте ко мне в кабинет.
Я думал, мы пройдем через залы и я заодно полюбуюсь живописью, но Вероника свернула на служебную лестницу поблизости от вахты. Мы поднялись в ее кабинет. На стенах висели детские рисунки.
— Чаю вам налить? — спросила Вероника. — Есть и покрепче, если хотите.
— Я завязал с пьянством. Лучше чай, — ответил я. — А вы будете?
— Ну и я выпью.
Она возилась с чайником, чайными пакетиками, чашками и рассказывала:
— Сейчас такая суета. У нас открывается выставка. Ну, должна открыться. Наивное искусство от двадцатых до девяностых годов. И где-то там затесались экстремистские картины. Надо все проверить.
— Какой же в наивном искусстве может быть экстремизм? — сказал я.
Вероника пожала плечами:
— Чего только не может быть?!
— Вот, кстати, я поэтому и пришел.
— Правда? Ну-ка.
— Я должен был найти вам книгу етитского Херинга…
— Вовсе он не етитский, перестаньте.
— Но не нашел.
— Ну не нашли, ничего страшного. Он очень-очень