— Клим явился! — радостно гаркнул родитель, так что эхо прокатилось по двору. — Иди, мать, встречай!
— Климушка! — всплеснула руками Ольга Ивановна Ардашева, женщина шестидесяти трёх лет, появившаяся на крыльце в сером чепце и длинном синем платье незамысловатого покроя. Когда-то она славилась ослепительной красотой, но даже сейчас, несмотря на морщинки, в её чертах проступали следы былого обаяния. — А что ж ты опять нам телеграмму не прислал? Мы бы в Невинку хоть экипаж выслали!
— А у него фасон такой — не предупреждать. Сюрпризы делать. Ты разве не поняла? — буркнул отец, скрывая за ворчанием радость, и крепко обнял сына.
— Нет никакого фасону, — заступилась за Клима мать, целуя его в щёку. — Просто он нас жалеет. Не хочет причинять лишних хлопот. — Она вдруг обернулась и позвала: — Глаша, смотри, кто приехал!
— Ой, Климушка! — вытирая ладони о белоснежный фартук, из летней кухни выбежала женщина, чей возраст уже давно перевалил за пятый десяток. — Какой же вы красавец стали! Настоящий барин!
— Тёть Глаш, ну что вы опять меня барином кличете? Какой я вам барин? — улыбнулся Клим, обнимая старушку.
— Вот-вот, Глафира, — вмешался отец. — Напомни ему, как он хулиганил в детстве и батюшке в Казанском соборе рожки показывал во время проповеди!.. Барин, говоришь? Да не ты ли этого барина смелости учила, когда он, увидев свою тень на стене, так испугался, что реветь белугой начал, бормоча, что за ним «чёрный человек» ходит… Эх, были времена!
— Пойдёмте в дом, — предложил Клим, подхватывая чемодан. — Я вам подарки из Парижа привёз. И тётю Глашу тоже не забыл…
— Ура! — воскликнул отставной полковник от инфантерии, а ныне гласный Городской думы. — Вперёд! А потом — за стол!
Уже через полчаса в садовой беседке, увитой виноградом, Глафира накрыла стол скатертью с мережкой. Появились простые, но такие милые сердцу закуски, от которых у любого парижанина потекли бы слюнки: тонко нарезанная розовая ветчина с прослойками нежного жирка, сулугуни, свежая зелень с собственного огорода, молодой картофель, присыпанный укропом, осетровый балык, паюсная икра, масло в маслёнке и бастурма. В центре водрузилось блюдо с колечками домашней колбасы и ломтями холодной варёной говядины. Тут же — домашняя горчица. А рядом — запотевший кувшин с холодным квасом. Отец торжественно принёс из погреба графинчик с кизиловой настойкой и вишнёвой наливкой.
Они сидели вчетвером, усадив рядом и горничную, и мирно беседовали, вспоминая те времена, когда жили совсем на другой улице, а Клим был маленьким проказником. Птицы, точно желая присоединиться к беседе, весело чирикали в густых кронах яблонь, груш, абрикосов и вишен. Тягучий, сладкий аромат спелых фруктов, нагретых солнцем, наполнял сад, смешиваясь с запахом петуний и резеды.
Наконец, утолив первый голод, отец достал любимый чубук, набил его турецким табаком и с наслаждением задымил. Клим тоже щёлкнул портсигаром и закурил папиросу. Выдержав паузу и выпустив колечко дыма, Пантелей Архипович прищурился и спросил:
— Ну, что расскажешь, сынок? Зачем в Париж-то ездил? Чай не на мамзелей бесстыжих смотреть?
— Да так, ничего особенного, — уклончиво ответил Клим, стряхивая пепел. — Послали корреспондентом первую в мире автогонку осветить.
— Постой-постой, — хитро повёл кустистой бровью отец, — ты же у нас дипломат, чиновник особых поручений, а не газетный писака. Или уже сменил профессию? Разжаловали?
Мать неожиданно встала и молча вошла в дом. Клим не успел ответить. Вскоре Ольга Ивановна вернулась, держа в руках сложенную газету, и, передав её сыну, сказала с ноткой гордости в голосе:
— Вот, Климушка, мы тут с отцом глазам не поверили, когда прочли в «Новом времени», что ты не только французского премьер-министра спас, но и нашего посла от бомбы уберёг. Говорят, тебя орденом хотят наградить. Отца даже губернатор к себе пригласил. Поздравлял. О тебе всё расспрашивал… Даже его преподобие отец Афанасий — настоятель Успенского храма — молебен отслужил за твоё здравие. Правда, не в церкви, а в этой самой беседке, после того как они с отцом третью бутылку сливовой настойки приговорили. Ну ты знаешь отца Афанасия…
— Оля, что ты такое наговариваешь! — притворно возмутился Пантелей Архипович. — Опомнись! При сыне-то!
— Да мне Глаша не даст соврать. Правда, Глафира?
Горничная скромно опустила глаза и, улыбаясь в угол фартука, промолчала.
— Так на этой самой первой международной автомобильной гонке всё и случилось, — пролепетал Клим, чувствуя себя мальчишкой, пойманным с поличным, и точно оправдываясь за смелый поступок.
— Да не мучь ты ребёнка! — опять вступилась мать, гладя сына по руке. — Прямо узурпатор египетский, а не отец!
— Это где ж ты слов таких мудрёных нахваталась? — усмехнулся бывший полковник, пуская дым. — Не в любовных ли романах, что по ночам читаешь?
— Пусть мальчик приведёт себя в порядок с дороги, ополоснётся и отдохнёт. Он устал, путь-то проделал неблизкий. Разве не видишь, круги под глазами?
— А мы бутылочку допьём и пойдём.
— Да когда такое было, чтобы ты с кем-нибудь после первой бутылки останавливался?
— Ладно-ладно, не ругайся, — примирительно поднял руки хозяин дома.
Пантелей Архипович наполнил до краёв рюмки и, подняв свою, торжественно произнёс:
— Я рад, сынок, что могу тобой гордиться. Не посрамил фамилию. За тебя, любимый ты наш! За твоё здоровье!
Когда все закусили, отец сказал:
— Ступай, родной, отдыхай. А вечером, если проснёшься, посидим здесь, когда жара спадёт, поболтаем. Расскажешь, как там эти лягушатники живут.
Клим поднялся, чувствуя, как усталость шести дней пути наваливается на плечи тяжёлым грузом, и прошёл в дом. В его комнате всё было по-прежнему: и узкая кровать, и этажерка с книгами, и вид из окна на сад. Но стоило ему прилечь на прохладные, пахнущие лавандой простыни, как сознание начало мутнеть. Он провалился в долгий, вязкий, тянувшийся до самого утра сон, полный странных видений. Ему казалось, что он читает увлекательный роман, держит его в руках, но вот беда — у книги кто-то безжалостно вырвал первые два десятка страниц, и теперь он никак не может понять, с чего же началась эта загадочная история.
Глава 24
Могила за оградой
Проснувшись, Клим первым делом подумал о фотографическом салоне Тусунова. Позавтракав на скорую руку, он надел котелок, хранившийся в шкафу, взял саквояж, в который положил отобранный у Огюста Ковета кинжал, и вышел на улицу. Извозчика нашёл сразу и велел везти по известному адресу.
Фотоателье знаменитого на весь город мастера светописи располагалось в центре, занимая второй этаж