Виноградов перекрестился и прошептал, заикаясь:
— Господи… Клим Пантелеевич… Что же это…
Ардашев приблизился к столу. На нём в идеальном порядке лежали бумаги, стояли массивный письменный прибор и фотография молодого офицера. Смерть в этом кабинете казалась такой же аккуратной и логичной, как и вся жизнь его хозяина.
— Он сам вынес себе приговор, Дмитрий Николаевич, — заключил Клим. — Так завершилась месть, длившаяся двадцать два года.
Раздался стук в окно. Ардашев поднял глаза. Поднявшийся ветер раскачивал отяжелевшие от ночного дождя ветви старой яблони, и они настойчиво бились о стекло, словно увидев беду, рыдали, качаясь от горя.
Глава 27
Английская набережная
25 июля 1894 года, г. Санкт-Петербург
Ардашев потянул ручку звонка, и внутренний колокольчик зазвенел. За тяжёлой дверью особняка из тёмного гранита, высившегося на Английской набережной под номером тридцать, послышались торопливые шаги, и она отворилась. На пороге стояла молодая горничная с заплаканными глазами.
— Могу ли я видеть господина Торнау? — осведомился Клим. — Я по поручению министра иностранных дел.
Девушка опустила взор и тихо вымолвила:
— Его превосходительство скончались третьего дня. Завтра отпевание в Исаакиевском соборе.
— Очень жаль, — искренне проговорил Ардашев, снимая котелок. — Примите мои соболезнования. А его сына, Константина Карловича, я могу видеть?
— Как вас представить?
Ардашев протянул ей визитную карточку.
— Одну минуту, — вымолвила служанка и ушла.
Двустворчатая дверь в глубине коридора вскоре отворилась, и на пороге показался тот самый «Полянский», которого Клим встретил в Париже. Только теперь на нём красовался не щегольской костюм, а строгий, застёгнутый на все пуговицы мундир ротмистра лейб-гвардии Кирасирского Её Величества полка. Его лицо, осунувшееся от скорби, не выражало удивления, скорее — усталую досаду.
— Ах, это вы, — голос его звучал глухо, без прежнего грассирования. — Не ожидал увидеть здесь героя, спасшего французского премьер-министра. Прошу, сударь.
— Сейчас это не столь важно, — ответил Клим, проходя в переднюю.
— Не стоит скромничать. Вы и впрямь молодец. Я ведь намеренно задержался в Париже ради той самой автомобильной гонки и стоял неподалёку, когда вы так ловко сбили с ног злодея.
— Позвольте прежде всего принести вам мои соболезнования, Константин Карлович.
— Но вы ведь не за этим сюда пришли? — перебил он Ардашева, и в голосе его прозвучали нотки раздражения. — И потом… Вы представлялись репортёром, а в карточке указано: «чиновник по особым поручениям МИД России».
Ардашев протянул ротмистру бумагу с подписью министра.
— Здесь более полно отражены мои полномочия. Но я не считаю возможным в это скорбное время занимать вас вопросами. Скажите, когда и где я могу вас увидеть, чтобы выяснить некоторые детали, связанные с Франсуа Дюбуа, то есть Фёдором Карловичем Фроловым, вашим единокровным братом?
Ротмистр тяжело вздохнул и, вернув документ, сказал:
— Давайте покурим на улице. Там я и отвечу на все вопросы. Не возражаете?
— Хорошо.
Они вышли во внутренний двор-колодец. Здесь, в отличие от парадного фасада, смотрящего на Неву, всё выглядело куда прозаичнее. Стены, облицованные жёлтым кирпичом, хранили вечную сырость. В углу ютился чахлый, едва живой клён, а под водосточной трубой зеленел влажный мох. На карнизе второго этажа сидели два голубя и с любопытством разглядывали людей. Лишь бойкая стайка воробьёв, что-то оживлённо делившая в луже у ворот, вносила в эту картину хоть какое-то оживление.
— Я вас слушаю, — закурив папиросу, проронил Торнау.
— МИД России послал меня в Париж, чтобы выяснить природу происхождения тех самых ста тысяч франков, завещанных Фёдором Фроловым сиротскому дому в Ставрополе. Эта ценная бумага сейчас находится на хранении в консульстве. Именно моё расследование должно лечь в основу решения министра иностранных дел: либо обменять франки на рубли и отправить в Ставрополь, либо во французскую казну. Всё зависит от того, кто передал эту ценную бумагу вашему брату.
Ротмистр выпустил сизую дымную струю и, глядя на серое петербургское небо, сказал:
— Я её и привёз Фёдору. А приобрёл банковскую тратту наш отец. Но вы, как я понимаю, уже всё выяснили.
Ардашев молча кивнул.
— Отец был очень предусмотрительным человеком. Он понимал, что обычный вексель сохраняет имя первого владельца. А он не хотел, чтобы его имя хоть как-то связывали с беглым каторжником и анархистом, пусть даже и его сыном. Это был бы скандал. Поэтому он пошёл в петербургское отделение банка «Лионский кредит», внёс в рублях сумму, эквивалентную ста тысячам франков, и комиссию, а взамен купил у банка его собственное обязательство — банковскую тратту на предъявителя. По сути, это был приказ петербургского отделения своему главному банку выплатить деньги любому, кто предъявит тратту. Имя отца осталось лишь во внутренних архивных книгах банка здесь, в Петербурге, а на самой тратте его не было. Полная анонимность.
— Очень дальновидный ход, — признал Ардашев.
— Именно, — подтвердил ротмистр. — Когда отец почувствовал скорый уход, он послал меня в Париж. Я должен был передать тратту Фёдору. Этих денег ему бы хватило надолго, а при умном распоряжении — на всю жизнь. Отец просил меня уговорить брата порвать с анархистами, потому что рано или поздно это привело бы его в тюрьму. Его фальшивые документы, служившие ему столько лет, не выдержали бы первой серьёзной проверки. Ведь он сбежал с каторги вместе с тем самым Александром Мосиным, обезвреженным вами во время открытия автогонки. Я встретился с Фёдором за день до нападения на него, придя к нему на работу. Мы посидели в бистро, где я передал тратту и просьбу отца бросить этих преступников. Но он молчал. Не говорил ни да, ни нет. Я ушёл. А на следующий день на него напали. Фёдор, опасаясь оставлять ценную бумагу в съёмной комнате, носил её с собой. Нападавший, естественно, этого не знал, потому она при нём и осталась. Позже я навестил брата в больнице и просил его вернуть тратту, ведь доктор сказал мне, что его дни сочтены. Но он лишь покачал головой и ответил, что это подарок отца и он волен распоряжаться им как сочтёт нужным. Я успел приехать к ещё живому отцу и рассказать обо всём. И это была моя ошибка. Папа́ сильно расстроился и слёг, а через несколько дней его хватил удар. Согласитесь, я не мог не ответить на его вопросы. Так что деньги эти совершенно чистые и не имеют никакого преступного происхождения.