«…Снова долбил мне мозг тем, что я курю. А сам? Типа я нихера не вижу. Еще и вчера пришел выпивший. Ненавижу, когда он такой, сразу улыбается, аж врезать хочется. Придурок…»
Я быстро закрываю файл, потом папку, будто кто-то может увидеть, что я читаю, а потом, поразмыслив, удаляю все это к чертям. Сердце колотится так, что отдает в виски, щеки ужасно горят. Мне невыносимо, до тошноты стыдно и мерзко от самого себя. Только сейчас я вспомнил, почему у меня куча таких странных папок. Было время, когда я застал отца за тем, что он залез в мой ноутбук, и с тех пор для меня это превратилось в какие-то шпионские игры. Напиши, то что думаешь, но не говоришь в лицо и спрячь. А если найдет — даже лучше.
От нахлынувших эмоций меня и впрямь начинает подташнивать, я подхожу к окну и немного приоткрываю его, впуская прохладный воздух.
Вся беда в том, что так дерьмово мне не столько от того, что я писал и думал подобное. Если бы все было так просто, я мог вы сказать себе — «Да, думал, был придурком — факт, малолетним идиотом. Но теперь-то я другой.» Беда в том, что я прекрасно помню, как писав все это, мне одновременно с тем было плохо от того, что я врал ему что хожу в универ, что все хорошо, мне было ужасно стыдно, противно врать ему, но от этого я только сильнее злился на него.
Ветер остужает лицо и грудь, я делаю пару глубоких вдохов и закрываю окно. Садиться за ноут мне больше не хочется. На часах уже полчетвертого, скоро придет Настя с малой. Надо бы посуду помыть, и, наверное, будет лучше, если я сам разогрею им суп.
Я мою тарелки, пытаюсь не думать, отвлечься, но мысли продолжают приходить.
Все воспоминания о прошлой осени больше похожи на сон — холодный, страшный, с гнетущим чувством неизбежной беды. Все такое неясное, мутное, нет никаких четких граней, будто я застрял на самой границе сна и яви. На самом деле, такой была каждая осень на протяжении уже нескольких лет. Дело в тех самых датах. Эти чувства, наверное, похожи на фантомные боли — все уже давно прошло, а ты даже не глядя на календарь, год за годом чувствуешь, что они близко. А от того, что все это было близко к моему дню рождения, почему-то становилось еще хуже. Думаю, и сейчас со мной происходит нечто похожее. Но прошлая осень была самой мерзкой.
Я куда-то ходил, с кем-то общался, но постепенно все больше и больше выпадал из жизни, не мог ничего поделать с этим, злился на себя за слабость и злился на отца, что тот никак не может понять, что со мной происходит…
Мне вдруг приходит мысль, что годовщина маминой смерти близко не только к моему дню рождения, но и к его, промежуток практически равный. В этом даже есть что-то символичное. Она всегда объединяла нас, была будто посередине. И даже в ее уходе это отразилось. Мой день рожденья девятого октября, отцовский — 11 ноября, а мамы не стало 27 октября, а бабули — 30. И ведь об этом я не думал, что для него, наверное, эти даты были еще более тяжелыми… Жена, потом мама. Но я почему-то не понимал.
Разве непонимание такой уж страшный проступок, что за него надо наказывать так жестоко? Ведь по сути, если постараться, если научиться говорить искренне… Хотя, возможно, и нет. Я не знаю. Не понимаю сейчас, и раньше — тоже не понимал. И эта стена все росла и росла, пока не стало видно ее конца.
Помню, раньше за обедом или ужином, я всегда спешил уйти в комнату. Сидеть на кухне одному было невыносимо. Вместе с отцом — еще хуже. В то время, когда он ужинал, я уже во всю был погружен какой-нибудь кампанией. Помню, он иногда предлагал, иногда приказывал, в зависимости от настроения и степени усталости, чтобы я поел с ним, но я часто огрызался. Но почему-то он никогда не просил. Не говорил, что ему просто грустно есть одному, а я почему-то об этом никогда и не думал. Да, я много о чем не думал. О том, например, что несмотря на загруженность, он довольно часто готовил, и готовил хорошо. Просто раньше это делала в основном мама, а он только по выходным, или когда мы ездили к бабушке, на костре. От меня он требовал только вымытой посуды, что я делать ужасно не любил…
Забавно, сколько я помню себя, я всегда хотел только одного — чтобы меня оставили в покое. И, в общем-то, я получил что хотел. Мне скоро восемнадцать, рядом больше нет отца, который будет говорить, что мне делать; а тетя и Вадим вряд ли станут ссориться со мной и указывать. Казалось бы — вот она, свобода, а у меня такое чувство, будто я оказался в пустыне, где песок до самого горизонта на все четыре стороны света, никаких тебе знаков или дорог. Или нет. Я будто застрял на вокзале. Да-да, в зале ожидания. Вроде бы не один, вокруг есть люди, кто-то стал близким, а кто-то нет, но их всех объединяет одно — у них есть билет, назначенный срок отбытия и пункт назначения. Они уходят, садятся на поезд один за другим, а я все провожаю и провожаю. С кем-то мы расстаемся тепло, и они улыбаются, машут мне рукой на прощание. С кем-то не очень, и они уходят в спешке, не оглядываясь, и я не провожаю их до вагона, и не смотрю им вслед. С кем-то прощаюсь со слезами, с кем-то безразлично. С кем-то навсегда, с кем-то на время. Но так или иначе, зал ожидания пустеет, люди уходят, на их места прибывают новые, и только я все остаюсь сидеть на скамье. То ли потерял свой билет, то ли мой поезд все никак не придет, то ли ушел без меня. Да нет, у меня попросту нет билета. Будто всем вокруг эти билеты даются с рождения, они с ними приходят в этот мир, а мне вот он, по какой-то причине, не достался. И я так устал от этого… От чувства неприкаянности, непонимания что мне делать и куда идти, от чувства, что для меня нигде нет места.
Мне скоро исполнится восемнадцать. А мне даже смешно от мысли, что когда-то казалось, что эта дата что-то изменит. Что стоит только ее дождаться, и я стану свободным, и буду точно знать, что мне делать со своей жизнью. Выходит, все совсем не так. Я по-прежнему бреду в тумане, только теперь к простому непониманию и потерянности, добавилось и это странное зудящее чувство, что я потерял что-то важное. Забыл. И самое глупое, я даже не могу вспомнить, что именно я забыл. Бессмыслица. Замкнутый круг.
Нет, все же прав был Вадим. Охренеть как прав, когда настоял на том, чтобы здесь жила тетя Таня, и когда увез меня из этой квартиры и сдал в реабилитационный центр. Если даже сейчас, спустя более полугода, меня постоянно настигают такие вот «призраки», и преследуют мысли об отце, что было бы, если бы я остался здесь? Если бы я остался здесь один? Да я бы просто сошел с ума, или выбросился бы в окно после очередного ночного кошмара. Мне и сейчас все бесконечно напоминает о прошлом. Каждый стул, шкаф, занавески. Если бы я жил здесь один, это место стало бы моей тюрьмой. И пусть мне было немного грустно, когда из шкафа в отцовской комнате исчезли его вещи и их заменили тетины. Пусть это и грустно, но это правильно. Когда что-то новое сменяет старое. Когда жизнь, будто речная вода, заполняет выемку, в которой раньше был камень, как зарастает травой выжженная земля, как