— В смысле? — до меня не сразу доходит.
— Раньше, вот на этом самом месте был такой детдом. Влад тут и вырос. Тогда был другой директор, а потом его хотели закрыть, но появился Буров, нашел каких-то спонсоров и они все это дело выкупили. Теперь здесь вроде как частный интернат. Они его еще экспериментальным называют. В шутку. Но тут свои законы. А вот когда здесь был государственный — тут жили именно такие дети. И сюда Влада и определили. Только вот ты скажи мне, разве он хоть чем-то отличается от тебя или меня?
— Ну… — мне невольно вспоминается, как он засветил мне в глаз.
— То, каким он стал… По большей части, это проблема системы. Она его таким сделала. Понимаешь, пока маленькие, они все как обычные дети. Хотят, чтобы их кто-то любил, забрал… А потом, когда начинают в полной мере понимать, какое место им определил этот мир, они будто затвердевают. Знаешь какая статистика у выпускников таких мест? Только 10 из 100 как-то устраиваются. Десять, Клим. Владу, можно сказать, что повезло… Он сбегал. Черт знает сколько раз. Его ловили. Он рассказывал, что у директора было два решения — либо ты делаешь как надо, либо тебя на исправление помещают в отделение психиатрической больницы. На месяц, два, на полгода. А там их пичкают лекарствами, которые в нормальных странах уже давно запретили. Чтобы дети проблем не создавали. А лежачих — прям там, в интернате пичкали. Кололи, чтобы те не брыкались, не стонали… Так Влад и кочевал — сбежит, потом туда отправят, отойдет, опять сбегает. У него не личное дело, а сплошные пометки о том, какие у него отклонения. А когда ему восемнадцать исполнилось, он с другом сбежал. Родителей у него нет. Таких детей практически не берут на нормальную работу. У них нет будущего, понимаешь? Вот Влад с какими-то придурками и связался. Вместе с другом со своим. А потом его уже Буров нашел… В больнице. Он тогда всех прошлых воспитанников искал.
Мы молчим. Мне кажется, что у меня внутри проворачиваются какие-то огромные раскаленные шестерни, они слишком большие, вот-вот разорвут грудную клетку. Я не понимаю. Просто не понимаю.
— Так вот и Лена… А ведь она даже внешне — нормальная. Ну, я имею в виду, что ведь бывает и так, что, допустим, у кого-то косоглазие, например, а косоглазие плюс бумажка — это считай все. «Тут же все и так видно!» У нас тут еще такие есть. И все они о чем-то обычном мечтают, но им надо приспосабливаться, скрывать, врать, жить в подполье, если хотят жить нормально. Да, есть возможности работать удаленно, не официально, но чтобы это стало возможно, нужны какие-то деньги, нужен тот, кто поможет, а они по большей части одни и на хрен никому не нужны. Кроме нас. Знаешь, когда я еще училась в универе, у нас как-то ребята-активисты организовали поездку в такой вот интернат. Одежду там всякую привезти, игрушки, а еще концерт приготовили. Я там должна была играть на гитаре и петь. И вот мы собрались, с нами еще несколько взрослых поехали из деканата. За всю дорогу нам несколько раз повторили — только ж вы имейте в виду, что это не простые дети, что все они, ну, «дети солнца», так сказать. Я, если честно, испугалась ужасно. Просто не знала, как себя с ними вести. И вот мы приехали, на въезде табличка опять-таки, что интернат особый. Потом нас встретил персонал — и те тоже раз десять повторили, что вы, конечно, ведите себя, как обычно, но детки у нас сложные. И чуть ли не говорят — вообще, вы с ними особо не общайтесь. Прикинь? И вот выбегают нам на встречу эти дети, кидаются знакомиться, обнимать, будто видимся уже не в первый раз. Мы им привезли торты такие большие, конфеты, фрукты. Я сразу на кухню пошла помогать. Страшно было… Но ведь впереди концерт, мне надо готовиться. Пока я сидела настраивала инструмент, вокруг меня собралась толпа ребят. Всем же интересно. Расспрашивали меня о всяком, я отвечала, а сама их разглядывала. И знаешь что? Да, там были больные дети, там были и с явной задержкой в развитии… Но по большей части, я увидела обычных детей. Да, не всегда красивых, бедно одетых — но обычных. Они задавали интересные вопросы, смеялись, и… Было видно, что им очень сильно не хватает внимания. Они прям пили его из меня, но это было приятно. Когда мы возвращались, я всю дорогу думала о том — действительно ли все так, как нам говорили предупреждая. Может, просто мы видим не то, что есть, а то, что нам внушают, что с ними что-то не так. Черт, — Даша, видимо, замечают какое у меня лицо. — Клим, прости. Я тебя гружу второй день подряд. Не надо было все это на тебя вываливать.
— Нет, — я стараюсь сделать вид, что все нормально. — Просто я никогда не думал о таком.
— А здесь у нас тоже разные есть. Есть больные, которых держать дома очень трудно; есть те, кто временно тут; есть те, за кого платят родители и они тут как в пансионате; и есть те, у кого вообще никого не осталось. А еще те, кому просто не хватает родителей, точнее — родителей адекватных.
— Это как?
— Да разный треш бывает. Год назад тут жил парень — талантливый мальчик, рисовал так интересно, графикой. Только вот лет в пятнадцать признался родителям, что ему нравятся мальчики.
— В смысле… — я заминаюсь.
— В том самом смысле, — усмехается Даша. — Его стали таскать по психотерапевтам и врачам, бабушка даже в церковь потащила. Парень стал сбегать из дома, его ловили, он опять сбегал. В итоге дело чуть не дошло до суицида. Бурову о нем один психолог сказал, к которому его приводили. Так он с шестнадцати лет тут жил, два года. А сейчас, вроде в училище художественное поступил.
— Жесть, — тихо говорю я.
— Или вот Маша, не мелкая, а другая — Павлова, тоже треш. Мамаша чокнутая застала девочку за просмотром эротики, стала из нее тоже демонов изгонять. Довели ребенка до анорексии. Хорошо, нашлись люди, которые сообщили в опеку. Ну а как Буров ее нашел, я не знаю; но, насколько мне известно, мать прав не лишили, но Маша теперь живет здесь. У Бурова вообще талант уговаривать.
«За последние дни мир вокруг меня постоянно усложняется. Такое чувство, что в моей голове что-то ломается, скрипит, будто не хватает места всему тому, что я узнаю. Как все было просто, на самом деле. Я никогда и не думал, что у меня, по сути, была очень простая жизнь. Да она и сейчас такая. Когда все закончится, я вернусь домой, мне есть куда возвращаться. Только теперь я начинаю понимать, что у меня, на самом деле, много вариантов, куда я могу пойти, чем заниматься. А у кого-то их куда меньше… И, если честно, мне стыдно за это. Потому что я до сих пор так и не понял, чем хочу заниматься, что хочу делать. А кто-то вот знает, но достичь свой цели ему куда труднее, чем мне.
А я