– Знаешь, Юнь-сон. – Суен поняла, что самое время вести себя как женщина, а не как какой-то подозреваемый. – Раз ты хочешь чего-то еще от меня, то для начала начни вести себя как мужчина, а не как милиционер. И тогда я подумаю над твоим предложением где-нибудь погулять в выходные.
Он решился было что-то сказать, но не стал. Стало очевидно, что внутренне он принимает какое-то решение, причем вероятно достаточно сложное для него самого. И еще более вероятно, что он даже не предполагал, что такое решение ему придется принимать.
– А если эти вопросы с утра прекратятся, то мы пойдем в выходные в парк? – наконец спросил он.
– Я ничего не обещаю… – Суен хорошо поняла, что если она начала себя вести как девушка, то это следует делать все время, а не единоразово. – Понимаешь, то, о чем ты сейчас говоришь выглядит, как какая-то сделка по покупке чего-то. А я не вещь, чтобы меня покупать… Нельзя что-то на что-то со мной обменять. Дело в отношении. И только в нем. И я никогда не соглашусь идти с кем-то, кто считает, что можно получить мое внимание в обмен на что-то… И тем более, если этот человек в жизни работает милиционером, то есть таким человеком, которому в принципе чуждо что-то продавать и покупать.
Суен говорила все это и понимала, что с этим человеком, она ни в какой парк не пойдет. Ни в парк, ни куда-то еще. И что вообще тот факт, что он каждый раз провожал ее до работы, вообще уже действовал ей на нервы. Она перестала себя чувствовать свободным человеком… Раньше она периодически слышала от разных людей, что они не чувствуют себя свободными, и ей было совершенно непонятно, что они могут иметь в виду и почему не могут это нормально объяснить. Теперь же, спроси ее кто-то, и она бы тоже не смогла объяснить, почему жизнь стала для нее какой-то формой закрепощения. Это было настолько внутренним ощущением, что передать его словами, было бы какой-то дурацкой попыткой объять необъятное. В конце концов, это же чувства… Вот в самом начале Юнь-сон ей очень даже нравился, а со временем она стала испытывать к нему своего рода отвращение. Почему так? Ведь он принципиально ничего не сделал – лишь рассказывал о себе каждый день… Или в том и вся причина? Когда рассказывают о себе, то, по сути, раскрывают себя, чтобы привлечь человека. Но если эти «внутренности» собеседнику вовсе не понравятся, то и эффект будет прямо противоположный. А если не рассказывать, так и сблизиться не получится. И в итоге человек становится виноватым в отдалении друг от друга по причине того, что больше раскрыл себя. Может ли он в этом винить своего слушателя? Время показывает, что вполне себе может…
Впрочем, помимо рассказов Юнь-сон же еще и требовал от Суен каждое утро появляться у него, а потом навязывался с тем, чтобы проводить до проходной на фабрике. Как бы это можно было назвать? Спроси об этом Суен в самом начале, и она бы ответила, что это лишь выполнение правил, которое создано и существует в их государстве. А теперь она была полностью уверена, что это принуждение, и, мало того, свое мнение в этом случае она уже предпочла бы держать при себе.
Юнь-сон еще задумался. Было уже даже оригинально смотреть на него и его попытки с учетом того, что все это время он был одет в форму. В форму милиционера. То есть того человека, который должен лишь помогать гражданину, причем безвозмездно.
– Хорошо. Завтра с утра приходи в последний раз… Подпишем итоговый протокол, в котором будет сказано, что ты верна режиму, и к тебе не может быть никаких вопросов.
– Режиму? – Суен показалось это слово очень странным. Вероятно, речь шла о Трудовой партии, но почему он назвал ее таким странным словом. Подобное больше походило на отношение к чему-то враждебному, а не дружественному. А здесь-то речь идет и вовсе про что-то свое. Почему он, тот кто прямо защищает это, относится к этому как к чему-то стороннему?
– Да, режиму… Нашему режиму. – в его словах звучала гордость. И теперь она поняла, в чем эта гордость проявлялась. Он считал себя часть этого, частью «режима», и смотрел он на это со стороны тех, кто частью его не является. То есть не управляет, а сам находится под чьим-то управлением… В голове у нее промелькнули мысли о том, что это похоже на отношения хищника и жертвы, где все государство выступает большим и грозным хищником, а народ, получается, жертвой. Мерзко, просто до нельзя мерзко… Так не может быть. Это лишь мысли отдельных людей, вроде этого Юнь-сона, которые заняли ответственное место, а используют его в личных интересах.
– Хорошо, спасибо… Завтра с утра я приду в последний раз… – кивнула Суен, искренне желая, чтобы на этом разговор и закончился, тем более что до проходной оставалось метров тридцать. Хотя она прекрасно понимала, что сейчас он, конечно же, спросит про прогулку в парке. Вроде как свое дело сделал, теперь твоя очередь. И она уже была готова к ответу… Но он не спросил. Это очень удивительно, но он лишь пожелал ей хорошего дня на работе и почти сразу же отправился обратно.
***
И как ни странно, но он ничего дополнительно не сообщил ей на следующее утро. Он даже сказал, что нет смысла ее провожать, потому что времени, чтобы дойти до завода, вполне достаточно.
Он всем своим видом пытался показать, что ему нет особенно до нее никакого дела. Как он спокойно перекладывал бумажки с места на места, как не обращал внимания на нее и как безмятежно, лишь слегка улыбнувшись, сказал, что она может идти. Суен понимала, что на этом все, разумеется, не закончится. Что это очередное притворство, которое вырастет во что-то куда бОльшее, чем просто в приглашения погулять в парке.
– Ты можешь идти, Суен. – сказал Юнь-сон. – Ты прошла все необходимые проверки. Теперь ты свободна.
На удивление, но это были очень тяжелые слова. Суен еле сдерживала дрожь, думая, что если она сейчас просто уйдет, то она автоматически станет в чем-то виноватой. Очень странное и непонятное чувство. И почему-то это чувство рождалось исключительно в этом