– Я задам Вам несколько вопросов и запишу их. Это простая формально и не более того. – также спокойно, как и пять минут назад, сказал милиционер.
– Хорошо, товарищ милиционер. Я отвечу на все Ваши вопросы.
– Ваши имя, фамилия и возраст.
– Товарищ Суен Тен, 22 года.
– Где Вы работаете?
– Здесь рядом, на военном заводе.
– Какой у Вас профиль?
– Я делаю масленки.
– Сколько масленок Вы делаете за день?
Суен запуталась. Если первые вопросы казались вполне логичными, то чем дальше, тем больше вопросы уходили в какую-то совершенно иную плоскость, отходя и от нее самой, и от первоначальной темы, из-за которой ей вообще пришлось на все это отвечать… Она посмотрела на портреты вождей, которые висели над головой милиционера, ища ответы у них. Где та грань, что считается предательством, когда ты рассказываешь какую-то информацию тому, кто не должен ее знать? Милиционер имеет право знать, сколько она делает масленок в день или не имеет? Он ведь часть власти Трудовой партии Кореи, очевидно, он и сам партийный. И то, что он делает сейчас, в какой-то мере тоже должно являться логичным продолжением роли партии, хотя он не имеет никакого отношения к этому военному заводу… А Суен хорошо знала, что в их системе не полагается знать что-то, что не относится к твоей сфере деятельности. Неважно, состоит ли человек в партии или нет – он должен знать только то, что должен знать – такова информационная политика системы. Так никто не будет задумываться о ненужном, а в случае если проговорится, кому не надо, то и проговорить не сможет слишком многого… Помимо всего прочего им множество раз говорили на заводе, что никакую информацию о самом заводе и деятельности на нем, они не могут разглашать никому за пределами завода – только своим непосредственным начальникам.
– Вы над чем-то задумались, товарищ Суен? – милиционер, до этого момента смотревший строго в свою бумажку, оторвал от нее взгляд и уставился на девушку.
– Да, товарищ милиционер. Я задумалась над тем, могу ли я согласно нашим трудовым правилам говорить Вам это… – Суен решила держаться правила максимально искренней, полагаясь, что таким образом найдется и ответ.
– Мне можете говорить все, не задумываясь. Как Вы видите, я представитель власти, и мне Вы можете всецело доверять… Сколько масленок Вы делаете в день? – он снова прижал ручку к листку, ожидая, что скоро запишет ответ.
– Я не знаю, товарищ милиционер… Я не считаю их. Только делаю и откладываю в сторону… Меня волнует только качество моей работы, и я акцентируюсь только на этом.
– Скажите мне примерную цифру.
– Мне очень жаль, но мне нечего Вам ответить. Я не знаю. – Суен снова взглянула на портреты вождей и подумала о том, что все ее мечты поехать в Китай и заработать там на счастливую жизнь момента улетучиваются. Жаль. Очень жаль. Потерять такую возможность в первый же день. Что она только скажет теперь дедушке Сухену? Что не знала, как ответить на вопрос милиционера? И побоялась сказать лишнее? Это она ему скажет?
– Это правильно, товарищ Суен… – одобрительно покивал головой милиционер. – Мне не за чем знать такую информацию, и Вы очень верно сделали, что не сказали мне ее. Помните, что даже среди тех людей, что в форме, могут оказаться вражеские шпионы. Теперь я уверен, что Вас хорошо этому обучили… Итак, последний вопрос. Что Вы рассматривали на мозаике десять минут назад?
Отлегло. Определенно очень сильно отлегло… Как хорошо, что она помнила, о чем ей говорил дедушка Сухен и политруки на заводе. Как хорошо, что она всегда слушала их и запоминала то важное, что следует знать каждому, а не только добропорядочному гражданину… И все же, очень странно, что добропорядочный гражданин должен отвечать на все эти вопросы, будто его подозревают в преступлении. Почему вообще ее в чем подозревали, когда она всего лишь смотрела на мозаику, которая и создана для того, чтобы на нее смотрели?
– Я смотрела на нашего вечного президента Ким Ир Сена и благодарила его за то, что наша жизнь становится лучше. Так я делаю каждое рабочее утро, когда приезжаю на станцию. – ответила Суен, ожидая, что теперь милиционер, хоть и сказавший, что то был последний вопрос, начнет спрашивать про то, почему в это утро, она была там на 50 минут раньше и наблюдала мозаику куда больше обычного времени. Ответ тоже уже был готов – потому что в этот день она проснулась раньше, и если уж тут он спросил ее, почему она проснулась раньше, то ей не хотелось говорить правду о том, что она не спала. И не спала по той причине, что очень много думала про предстоящую поездку в Китай…
Но милиционер больше ничего не спросил. Он попросил поставить ее подпись в конце бумажки, а затем, сложив ее в папку, сказал:
– Все в порядке, товарищ Суен. Теперь я провожу Вас до проходной завода, чтобы быть уверенным, что Вы вовремя добрались… А если не получится вовремя, то, будьте уверены, я предоставлю Вашему начальству веские объяснения, что в том всем моя вина. Моя и только моя.
Милиционер улыбался. Уж чего-чего, но этого сейчас она совершенно от него не ожидала. Более того, даже изменились его глаза. Еще всего минуту назад взгляд был серьезным и напряженным, словно ему надо было следить во все глаза за государственной границей, а теперь складывалось впечатление, что он тут же вручит ей какой-то приз за правильные ответы.
– Спасибо, товарищ милиционер, но я бы хотела дойти одна… И что подумают люди, когда увидят меня в Вашем сопровождении? Сопровождают все же преступников. Или я не права? – Суен поднялась и приготовилась идти, скажи он лишь слово, что все так, как она сказала. Ей не хотелось больше ни здесь находиться, ни вообще больше видеть этого человека. В мгновение ока он стал каким-то двуличным перед ней, способным притворяться то злым, то добрым в случаях, когда ему это выгодно, а не так, как есть на самом деле.
– Нет, что