Неужели это все так просто может выглядеть настолько одинаково? Посмотрев на этот жест, Суен опустила глаза и поторопилась на выход… Одним и те же движением он зовет на допрос в эту душную каморку и на выход из нее, чтобы идти на работу. Одно и то же движение руки… Тогда оно казалось ей угрожающим, а теперь благоприятным. И сделано было оно тем человеком, что прежде имел тяжелый взгляд правоохранителя, а теперь легкий – доброго дядечки. Разве такое нормально в справедливом мире?
– Прошу извинить, я не представился. Меня зовут Юнь-Сон (означает «доброжелательный и мудрый» – примечание автора). Можете так и обращаться ко мне. По-дружески без слова «товарищ» – милиционер шел рядом уверенной походной в то время, пока Суен периодически стреляла кругом глазами, высматривая нет ли кого знакомого, кто потом мог бы всем рассказать, что видел ее в его сопровождении.
– Я поняла, товарищ милиционер. – ответила Суен. Ей уже очень хотелось, чтобы он отвязался от нее. Сейчас он совсем не казался ей красивым, как раньше. Правда, не из-за черт лица. Они все равно были привлекательными, это правда. Но сам он теперь виделся ею как какой-то очень ненадежный мужчина, который носит маски вместо лица. И те мысли, которые были у нее вначале, о том, что у них даже может что-то получиться, сейчас казались ей и вовсе отвратительными. Ее суженный не может быть таким притворным как он. А по-другому она просто не могла это назвать.
Юнь-Сон продолжал ей что-то рассказывать. Про свою службу, про то, как иногда бывает нелегко несколько часов подряд следить за порядком даже в тех условиях, когда все весьма тихо. Хотя еще сложней те случаи, когда приходится действовать, как это было во время бунта на футбольном стадионе в 2005 году.
Она действительно знала, что в том году, то есть почти 20 лет назад, были какие-то серьезные столкновения футбольных фанатов сначала друг с другом, а затем и с полицией. Ей думалось, что это какие-то страшилки, которые рассказывают, что держать народ в уезде даже на таких эмоциональных мероприятиях. Но теперь выяснилось, что подобное действительно имело место. И, как ни странно, Юнь-Сон очень хотел повторения нечто подобного.
Это вызвало дикое непонимание со стороны Суен, что она даже перебила его:
– Почему? Почему Вам хочется, чтобы подобное повторилось?
– Как почему? Чтобы усмирить их… – его глаза блестели, и это поражало в который раз. Из доброжелательных глаза превратились во властные с какой-то жаждой.
– Усмирить? – продолжала удивляться Суен.
– Да, усмирить. Сделать так, чтобы они стали тихими и покорными, как были до этого… Не передать этого ощущения, Суен. Просто не передать… У меня бывали моменты, когда надо было усмирять отдельных лиц. Это, безусловно, очень круто. Ты чувствуешь себя невероятно. Я даже не могу описать… Но это совсем не то по сравнению с толпой… Вот это мне хотелось бы ощутить. Усмирять толпу. Делать так, как положено нам службой и уставом…
Видно было, что он может смаковать эту тему достаточно долго. Что ему по душе подобные разговоры, и что проводит он их не в первый раз. И от этого стало еще более отвратительно:
– А разве в уставах нигде не записано, что надо пресекать насилие, а не совершать его?
– Дааааа… Конечно, написано. Там много чего написано, будь уверена… Но если бы ты знала, какая скука иногда берет. Если бы ты знала… – теперь его глаза сделались из властных в какие-то расстроенные, словно он хотел, чтобы его пожалели. Да сколько ж масок у этого человека? И это тот, кто должен их защищать? Просто не верится…
К счастью, они наконец дошли до проходной завода.
– Спасибо, что проводили меня… Юнь-Сон… И все вовремя. Не придется ничего объяснять, потому что до читки газет еще десять минут. – сказал Суен и тут же повернулась, чтобы уйти.
– Зайди завтра в комнату милиции на станции. – быстро сказал ей Юнь-Сон.
Суен обернулась, снова увидев холодный тяжелый взгляд в его глазах:
– Зачем?
– Таков порядок… Завтра я задам тебе те же вопросы. – теперь он улыбался, как в тот момент, когда закончил допрос в каморке.
***
Оставшаяся часть дня была для Суен словно в тумане. Ей то мерещился везде этот милиционер Юнь-Сон, то поездка в Китай, то предстоящая подготовка к этой поездке. Собственно, о том, что будет подготовка еще с утра сказал дедушка Сухен. Она будет длится достаточно долго, потому что все это время она будет продолжать работать на предприятии. Занятия планируются по выходным и праздникам, а в некоторых случаях вместо официальных мероприятий, разумеется, только, не вместо праздничных – на праздничных полагается быть всем.
Зачем же все-таки Юнь-Сон просил зайти к нему снова на следующий день? Какой это такой порядок? На какие еще вопросы она должна ответить на следующий день, если она уже ответила на все, что только ее спрашивали? И каково же было ее удивление, когда на следующий день она услышала те же самые вопросы: ее имя и фамилия, возраст, где работает и чем занимается, сколько делает масленок в день и что делала возле мозаики с утра. Ей было очень удивительно отвечать на все это еще раз, включая тот вопрос про масленки, на который она дала намного более короткий ответ «Не знаю даже примерно».
И снова при всех эти вопросах глаза Юнь-Сон были такие же холодные. И снова оставались они таковыми до того момента, когда он не закончил записи в протоколе и не сказал, что проводит ее до территории завода, чтобы быть уверенным, что все в порядке. В этот момент его глаза снова стали доброжелательными. Это лицемерие начинало видеться Суен чьи-то злым умыслом, будто кто-то смеется над ней. Будто делает все так, как не должно быть для нее и вообще для людей в Пхеньяне.
– Зачем Вы задаете мне те же самые вопросы, на которые я уже отвечала? – спросила Суен, когда