– Пирог, – проворчала она. – А у меня всего наготовлено.
Припасено всего и в самом деле было довольно – покупного, из того, что можно из магазина сразу нести на стол, – и лишь пирог пришлось поставить в духовку.
Когда Вебер и Ника вернулись в комнату, разговор там шёл о тряпках; другого и не могло завестись между двумя незнакомыми женщинами, а теперь его поддержала и третья, и Павельеву только и осталось удивляться вслух тому, как быстро они нашли общий язык, а про себя – задаться вопросом, что ему делать среди этих разных людей с такими далёкими от его собственных интересами. Отмолчаться, сказав, что не смыслит в моде, не удалось, они сразу нашли, за что зацепиться: а сюртук? Пришлось, напустив небрежный вид, объяснить, что вещь куплена по случаю (не признавшись, что – на барахолке), – и услышать от младшей из женщин, что случай был – счастливым.
– Это очень важно – выдержать стиль. Вот ваши исполнение и костюм – в одном стиле.
– Играй я «попсу», то и другое пришлось бы сменить, – согласился он, – Это не моя музыка. Cлава Богу, я пока ещё могу выбирать, играть её или нет.
Ника ещё выбирал, считать её музыкой или нет, а коллеги – считали, многие, но он вступал в спор редко, оттого что восклицать при народе «А король – то голый» дозволяется только детям. Он, конечно, видел протянувшуюся во времени цепочку – от вальса, через фокстрот и буги – вуги к рок – н – роллу и далее, уже без названий, это был естественный путь, – но ведь объяснить ещё не значит простить. Когда – то, говорил Ника, мгновенно увлекшись, и вальс слыл непристойным танцем, он, видимо, волновал танцующих, однако новым поколениям требовались возбудители посильнее, новейшим – ещё более сильные, юным слушателям становилось уже не до виртуозности, они удовольствовались бы и одной дворовой ритм – группой, задающей будоражащий темп, семьдесят ударов в минуту, при каком, он читал, лучше всего вырабатывается адреналин. От музыкантов больше не требовалось мастерства – и мастера ушли; время великих джазистов кончилось, и их отпустили спокойно – Дюка Эллингтона, Чарли Паркера, Сэчмо. Замены не нашлось, и не стало надежды, что её проявит время, как изредка проявляет великих композиторов, художников и поэтов: всякий понимал, что исполнителей не выкапывают из прошлого, с оглядкой, они или есть здесь и сейчас, или их нет.
– Какой вы энтузиаст! – изумилась Алина Георгиевна. – Ну а вы, вы сами…Жаль, что я вас не слышала.
– Я не смел зазывать. Но ничего и не потеряно: приходите, наконец, с мужем. Во всяком случае, в нашем заведении варят хороший кофе.
– Вы – не – сме – ли – за – зы – вать.
Павельев не приглашал, а она не ведала, чем и как живёт её коллега – они виделись в редакции редко и всегда мельком, – но и зная, не ждала бы, что найдёт его игру сколько – нибудь стоящей: колония изобиловала дилетантами, титулам которых нельзя было верить. Скажи ей Ника о своём ремесле – она сочла бы, что и тут не обошлось без самозванства.
– Явиться незваной – вы смутились бы.
– Пришли б инкогнито, – улыбнулся он. – Парик, чёрные очки, поднятый воротник.
– Так вот каков ваш любимый уклон! Но одну детективную историю мы уже разыгрываем целую неделю – историю с вашим, Инна, объявлением, – повернулась она к Вебер. – Признаюсь, это я была зачинщицей. Связать вас с этим вашим молодым человеком казалось легче лёгкого: он мелькал всюду, и многие могли знать его телефон. А сегодня никто не знает, что он умер.
Даже подруга, сообщившая ей эту весть, больше ничего не сумела добавить: мол, слышала от кого – то, но подробностями не поинтересовалась, не близкий же человек. На этой подруге всё и замыкалось: выходило, что никто не присутствовал на похоронах, ни у кого не оказалось общих с Фефиловым близких знакомых, и если Алина Георгиевна ехала к Вебер с намерением пересказать ей слухи и женские пересуды о Фефилове, то постепенно это стало казаться ей незначительным и ненужным.
– Проще всего справиться в общине, – сказал Павельев, и Вебер, подавшись вперёд, уставилась ему в глаза:
– Вы что, предполагаете, что он жив? Иначе незачем справляться.
– Я хочу сказать, что ничего не знаю, ни да, ни нет. Предположить можно многое: и то, что он похоронен чин чином, и то, что укатил, не сказавшись, в Россию. В первом случае где ж узнавать подробности, как не в общине, а во втором – его можно искать до второго пришествия. А ведь есть и ещё варианты, совсем некрасивые: человек запил или, пардон, сел в кутузку – например, за азартную игру. Он ведь был картёжником. Скажем так – удачливым игроком.
– Хорошего же вы о нём мнения, – сказала Вебер, не слушая одновременного возражения «Я говорю что знаю». – Возможно, вы правы – и вы, видно, мастер отговаривать. А я, когда вы начали – о карточной игре, вспомнила, к слову, как одна дочкина подруга к месту и не к месту склоняла: «Играю без мяча, играет без мяча, играют…». Вот я, оказывается, так и сыграла, после чего уже сомневаюсь в собственных намерениях и подозреваю, что не обрадовалась бы, если б Оскар нашёлся. Представьте, вдруг, среди белого дня, он звонит и спрашивает: «Что тебе вздумалось меня искать?» А я отвечаю: «От скуки».
Между тем не только пропавший Фефилов, но и никто больше не позвонил ей даже от нечего делать, и впору было предположить, как это и сделал Ника, что всё дело затеяно неспроста, лишь бы свести вместе их троих («Четверых», – поправила Алина Георгиевна), а потом тотчас оборвать любые связи, чтобы другие люди не стали причастны.
Наташа, осушив свой бокал – у них и вино было на столе, – отошла к окну, став спиной ко всем, и Алина Георгиевна забеспокоилась:
– Вам, Наташенька, скучны эти материи? Вот, кстати, Инна, о скуке. Наш сюжет иссяк.
– Оставьте её, – вполголоса сказала Вебер. – После такой встряски я бы лежала трупом.
– Надо как – то возместить…
– Как я сразу не догадался? – вскричал Ника, вскакивая с места. – Есть же возможность переменить обстановку. Хотите, Наташа, провести денёк у моря? Мои шефы, Марина с Володей – да вы видели их обоих, – ездят туда по воскресеньям и звали меня. Мне всё как – то недосуг, но я наконец назначил себе срок: через неделю. Если хотите, поедем вместе, у них большая машина. Да нет,