– Не плачь, дед, не плачь, бабка, – рассмеялась Алина Георгиевна.
– Я без вас не поеду, – испуганно сказала девушка.
– Как же так… Они помоложе меня и вам понравятся.
Наташа стояла на своём, не соглашаясь ехать с чужими людьми, и Павельев с удовольствием вывел, что его – то считают своим. Впрочем, это ничего не меняло.
Ничего, казалось, не могла изменить и нынешняя встреча, по их замыслу – первая и последняя: они сходились, чтобы разойтись, надолго или навсегда, словно вернувшись ко дню выхода газеты с объявлением Вебер (позже она одна всё – таки решила поставить точку, справившись в еврейской общине: «Ну как же, пропал человек, – сказала она. – Или умер, но не похоронен? Прямо фильм ужасов»). Не было ничего проще, чем вернуться в прежнее бытие, ещё не нарушенное негромкими событиями недели, – не было бы проще, когда бы оно само не изменилось отныне.
Младший
«Чем лучше я узнаю людей, тем больше люблю собак».
«Все решающие выборы, вроде, к примеру, выбора возлюбленной, суть эстетические; опираясь в своём выборе на этику, мы можем отдать предпочтение собаке».
Никому не пожелаю заводить собак: слишком короток срок, отпущенный им на земле, и горе по их смерти иной раз бывает горше, чем по смерти человека. Они, впрочем, в большей мере человеки, нежели иные из нас.
Для меня они всегда меньшие, всегда маленькие, не животные вовсе, а невырастающие дети, их и жалеешь, словно детей. Никогда никого не оплакивавший вслух, со слезами, я, похоронив своего последнего пса, потом месяца два кряду то и дело срывался в глухой плач (да и через два года при воспоминании сдерживался с трудом), а теперь, когда собственных оставшихся лет стало во много раз меньше, чем прожитых, утешаюсь надеждою, что первым, кто встретит меня по ту сторону черты, будет мой Тибул. В такой мечте нет святотатства, а лишь нескромное упование на лучшую участь.
Вовсе не встревая в споры о наличии у собак души – бесплодные, оттого что и в человеческую верит не всякий, – я всё – таки посмею утверждать, что часть моей души жила вместе с ним и с ним – отлетела. Вот отчего это горе – горше.
Никому не пожелаю прожить свой век без собаки.
Тысячи раз говорено, что собака это и друг, и защитник, и беззаветно любящее существо, а я к этому добавлю, что ещё и собеседник. Специалисты – не скажу об учёных, но практики, инструкторы на дрессировочных площадках – в беседах со мной никогда не соглашались с этим взглядом; к таким, как я, они относятся с лёгким презрением как к людям никудышным, напрасно портящим племенных животных, очеловечивая их вместо того, чтобы приучить по – солдат-ски, не думая, выполнять команды. Но ведь и человека, вытравив культуру и подавив интеллект, можно вымуштровать так, что он станет покорным, как робот или скот (опыты, увы, общеизвестны); каждый из нас всё же хочет для себя большего.
Кинологи уже написали и напишут ещё свои статьи и книги; уважая их труд, я всё ж оставлю за собою право на свежий взгляд профана – естественное, так как и среди профессионалов не существует единства взглядов: каждому нужен верный кусок хлеба, и каждый пишет свою, оригинальную диссертацию; в точных науках дело обстоит лучше, но в иных описательных – сколько учёных, столько и учений, среди которых всегда возможно сыскать удобное для себя. Примеров все мы знаем сколько угодно. На нашей памяти не раз выходило так, что если один авторитетный муж убедительно доказывал пользу для здоровья, скажем, регулярного и достаточного питания, то скоро непременно находился его коллега, ратующий за голодание, причём убедительных доводов в пользу своей теории и даже впечатляющей статистики её применения каждый из них приводил предостаточно. Иные склоняли к обильному питью какой – нибудь живой воды (которую сами изготавливали, наливая из – под водопроводного крана, и потом продавали недёшево), и тотчас объявлялись их оппоненты, рекомендующие не пить вообще и неведомым образом зарабатывающие и на этом. Обыватели же, не имея возможности быть в курсе всех направлений наук, следовали тем или другим лишь в зависимости от того, чья книга нечаянно попала им в руки. В этом не было бы особой беды, когда бы время от времени на случайном выборе одной из тьмы параллельных линий не основывались целые государственные идеологии. В Советском Союзе, например, вышло так, что когда один из академиков счёл всех животных управляемыми одними лишь инстинктами и рефлексами (рассказывали, что в его лаборатории строго запрещалось говорить: «Собака подумала»), власти нашли его теорию чрезвычайно полезной для собственных ненаучных целей и, быстренько наложив запрет на прочие, противоречащие, распространили её на людей.
Между тем сила слюноотделения, на измерении которой зиждились суждения уважаемого академика, вполне могла зависеть, помимо рефлексов, ещё и от диеты, и от настроения, а то и от воспитания, как у людей. Как тут не вспомнить Набокова, заметившего однажды: «Всегда удивляюсь тому, сколько слюны у простого народа». Эта цитата приводится здесь будто бы в шутку, но недаром же она вдруг пришла на ум. Вообще, только шутка по этому поводу и уместна в моём повествовании, потому что не мне, человеку в естественных науках несведущему, перечить мировым величинам. По роду занятий мне полагается копаться лишь в человеческих душах – но не писать же тут о себе, владельце собаки, которая думала.
Другие
Никогда не знаю, что отвечать на вопрос, сколько у меня было собак: это уж как считать. Полностью свои жизни прожили рядом со мною только две, а с остальными приходилось расставаться по самым разным причинам, существенным лишь потому, что всё происходило в отцовском доме, где я не имел права голоса. Родители держали собак и до моего рождения, и я наслышался об этом легенд; не стану их пересказывать, а напишу о том, что видел сам.
Отсутствие собаки в моём младенчестве, видимо, случайно; впрочем, можно предположить, что виною была мамина любимица – огромная белая сибирская кошка, существо недоброе даже к людям (я называл её сторожевою):