Следом за нею, с перерывами, у нас были доберман – пинчер Тагир, ротвейлер Чабби и ризеншнауцер Тибул.
Сегодня уже не восстановить причин исчезновения Жермен, да я и не посвящён был; во всяком случае, на то, чтобы они утратили силу, понадобилось изрядное время. Прошло несколько лет, прежде чем я, мечтавший, как и многие мои сверстники, о собаке, начал готовить почву. Возражения родителей были минимальны, сводясь к трудностям уборки (и в самом деле, во время линьки шерсть нашей овчарки обнаруживалась и в постели, и в супе, и в рояле), и я рекламировал гигиеничные короткошёрстные породы, перечень которых для Москвы тех лет умещался на одной строке: дог, доберман – пинчер и боксёр. Удобнее всего было развивать тему добермана, так как в соседнем подъезде держали элитную суку, и наглядное пособие было под рукой; я так и поступил – и выиграл.
Заводчица (не та, не соседка), отдавая чудесного, кофейного цвета щенка, посоветовала: «Если он будет плохо есть, а это случается, дайте ему для начала шоколадную конфетку». Аппетит у него, однако, оказался отличным, и до конфет дело не дошло. Щенок скоро стал огромным (семьдесят два сантиметра в холке, предел стандарта) кобелём, красавцем, но обладавшим одним досадным изъяном, который закрыл ему дорогу на выставки. Не ему одному: весь помёт забраковали на первой же выводке молодняка.
Мы выходили на ринг в числе последних, и кто – то из судей сказал: «Хоть под конец попались хорошие доберманы». Тагиру вместе с его двумя братьями и сестрой понаставили пятёрок, и оставалось только проверить прикус; никто из щенков не давался, и один из судей махнул было рукой: «Да что там, отличные собаки», – но другой настоял на осмотре – и тут – то у всей компании обнаружился дефект прикуса.
Это привело к тому, что Тагир не получил диплома об образовании. На дрессировочной площадке он был отличником: безукоризненно выполнял все команды, с азартом задерживал «нарушителя», а двухметровый барьер, который многие собаки не перепрыгивали, а перелезали, хватаясь лапами, перелетал, не зацепив даже коготком. Его одноклассники учились намного хуже, из – за чего на каждом занятии повторялись одни и те же задания, и Тагиру это в конце концов надоело. Он забастовал, вдруг перестав выполнять какие бы то ни было упражнения, например, не брал даже игрушечный барьерчик высотой всего мне по колено, – но стоило нам отправиться с площадки домой, как он с радостью перемахивал через любые препятствия, какие только я выбирал. Учёбу нам пришлось оставить – задолго до экзаменов; диплом он поэтому не получил, но коли выставки нам не светили, то и предъявлять его было бы негде.
Тагиру я обязан жизнью.
Это произошло на даче. Я только что сдал весеннюю сессию в институте и так устал, что однажды нечаянно уснул после обеда, хотя обыкновенно дневной сон был для меня немыслим (говорили, что я перестал спать днём в двухлетнем возрасте); на кухне же остался гореть газ. Не могу понять, почему он вдруг погас: в доме были закрыты все окна и двери, и никакой сквозняк не мог бы возникнуть сам собою. Скорее всего, я просто плохо закрыл кран. Разумеется, я во сне не слышал никакого запаха и успел вдоволь надышаться газом, пока Тагир не растолкал меня. Разлепив глаза, я увидел перед собою собачью морду и опять куда – то провалился, но полностью сознание всё же не потерял, так как успел привстать и разбить головой окно. Это меня спасло. Когда через пять часов приехали из города родители, я лежал с рассечённой кожей на лбу, на земле под окном валялись окровавленные осколки стекла, а вся моя одежда была в блестящих полосах – следах собачьего языка: Тагир долго облизывал меня, стараясь разбудить.
Он был отличным другом и хорошим сторожем, защитником, иногда и перебарщивая: одно время, например, не позволял никому здороваться со мной за руку и только повзрослев понял, что рукопожатие – жест дружественный.
На даче он не доставлял хлопот, хотя деревенские обходили наш угол посёлка стороной: «Там сумасшедшая собака». Дачи не были разгорожены между собою, но эта «сумасшедшая» точно знала половину расстояния между ними: Тагир будто бы не обращал внимания на происходящее за этой чертою, однако соседи не смели переступить её – пёс останавливал их и держал на месте до тех пор, пока кто – нибудь из нас не приходил на помощь; себе он, однако, позволял забегать к ним едва ли не в дом – и там сразу становился вполне милой домашней собачкой, ласкался и позволял всякие фамильярности. Если же с нашего крыльца он видел, как на их участок заходят чужие люди, то срывался с места и, добежав точно до границы, устраивал настоящий скандал.
Этот пёс прожил у нас одиннадцать лет, а умер всего лишь от чумки: прививок тогда не делали. Его, быть может и спасли б, если бы сразу поставили правильный диагноз. Но у него определяли то мифическую опухоль, то – камни в мочевом пузыре, пока очередной врач не закричал, едва я открыл дверь кабинета: «Куда вы? С чумной собакой!»
Он назначил лечение в стационаре, но было уже поздно.
Теперь – то я знаю, что чумку можно было бы распознать с одного взгляда. У следующей своей собаки я и распознал – вовремя.
Очень тяжело переживая смерть Тагира, моя мать зареклась впредь заводить собак. Зарока, однако, хватило ненадолго: через несколько лет мы купили ротвейлера.
Этот пёс, Чабби, подвигов не совершал, да и прожил у нас всего лишь года три.
Породу я на сей раз выбрал наугад (увидел в чужих руках собаку – и захотел такую же): порасспросить о её свойствах было не у кого: ротвейлеры были новинкою для Москвы, экземпляры можно было пересчитать буквально по пальцам, и на улице они мне попались всего два или три раза. Я не упускал случая поговорить с хозяевами – и каждый их них жаловался на свирепость своего питомца (одна владелица молодой сучки едва ли не с радостью выпалила наболевшее: «Сущая ведьма! Сущая ведьма!»), но это меня не остановило – пожалуй, наоборот: по молодости я считал, что собака должна прежде всего быть сторожем и защитником.
Найти частного заводчика не удалось, и щенка взяли в военном питомнике.
Щенок