Это было почти сразу после смерти Тибула, всего через пару месяцев. В том, чтобы заводить новую собаку после утраты своей, близкой тебе, есть сильнейший привкус – нет, вкус – предательства. Обычно это слово не произносят вслух, а только придумывают против такого прибавления семейства вполне разумные доводы, начиная от опасения не полюбить новую собаку так, как прежнюю, из – за неизбежности их сравнения (понятно, в чью пользу), и кончая напоминанием о короткости собачьего века – о том, что, потеряв одного такого вечного ребёнка, через немного лет потеряешь и второго.
Только ведь и жить без собаки – нельзя.
У нас с Анной выбора не было: мы уезжали в Германию, точно зная, что какое – то время проведём там в общежитии, а то и в лагере (о котором слышали теперь много раз и беспокоились – впрочем, заранее смиряясь, – не в палатках ли?), и что с собакой туда не примут. Несмотря на это, мы собирались ехать только вчетвером, с Тибу-лом – он был родной, член семьи, которую нельзя разбивать, и мы надеялись, что как – нибудь да устроимся: рассудили, что безвыходных положений не бывает, а бывают только трудности, и что не отправят же нас обратно. Если бы взять Тибула с собою было решительно нельзя, мы б остались в России. Но теперь речь шла о чужой собаке, и брать её с собой казалось безумием.
И всё же дело обстояло не так просто. Было похоже, что это Бог послал мне другую собаку – чтобы я не горевал по Тибулу. Или чтобы испытать меня. Слишком уж всё совпало, и я до сих пор не уверен, что поступил правильно.
Этого шести – или семимесячного щенка нашли поздним вечером – он был привязан на троллейбусной остановке на немноголюдном в этот час Кутузовском проспекте. Кому не нужно, тот и прошёл мимо, не обратив внимания, а одна женщина, которая уже до того подобрала и держала несколько (да что там – полтора десятка!) таких брошенных животных, разглядела этого издали, на ходу; остановила машину и, конечно, увезла его в свою псарню, в подмосковный военный городок, где служил её муж. Городскую квартиру эти люди сдавали, а на вырученные деньги кормили собак. Конечно, где едят пятнадцать, там не обидят и шестнадцатого, но как раз этот шестнадцатый мог не ужиться в чужой сложившейся компании из – за свойственного ризеншнауцерам стремления к лидерству и наведению порядка в собачьих обществах. Едва войдя в дом, эта женщина села за телефон. Скоро выйдя на нас, она сочинила неловкую сказку о неких любителях, намеренных приехать именно за этим щенком из Одессы. Что ж, время до отъезда в Германию у нас ещё оставалось, и мы взяли пса, однако никаких одесситов в природе не нашлось, и Анне пришлось пристраивать собаку самой; заняло это недели три, если не больше.
Щенок был в страшном виде: умирал то ли от голода, то ли от отчаяния и усталости. Наши с ним первые прогулки были предельно короткими, да и на те ему едва хватало сил: возвращаясь домой, он с трудом добредал до лифта и там уже не мог ни стоять, ни даже спокойно сесть, а самым настоящим образом беспорядочно рушился на пол; на лестничную площадку его потом приходилось просто вытаскивать волоком. Держаться на ногах он стал только дня через два – три, но и тогда на прогулках ни о каких поводках можно было не думать: безумно боясь потеряться, он не отходил ни на шаг. Лишь однажды, прожив у нас пару недель и уже окрепнув, он заигрался с молоденькой овчарочкой. Сломя голову он носился за ней по двору – и вдруг, спохватившись, что потерял меня из виду, застыл как вкопанный (я чуть ли не готов был поручиться, что слышал визг тормозов). Такого, как у него, выражения панического страха я у собак ещё не видел. Я окликнул его – очень тихо, вполголоса, – и пёс кубарем полетел ко мне через кусты и клумбы, позабыв обо всех овчарках на свете.
Новых хозяев ему подыскивали по телефону, и звонков было довольно много. Угадав, что речь идёт о нём, щенок подходил поближе, вслушивался, в нужных местах словно просил: «Не отдавай меня», – и успокаивался только убедившись, что мы не строим в отношении него каверзных планов. Правда, повесив трубку, Анна снова пересказывала ему содержание разговора, а я объяснял, что он больше никогда не останется один, что у него будут и дом, и хозяин, – и он внимал. Можно подумать, что я фантазирую, сумасшедший собачей, но ведь и в каких – то специальных текстах я нашёл, что ризены усваивают до двухсот отдельных слов (не команд!); в контексте они, видимо, понимают гораздо больше.
В конце концов нашему приёмышу досталась отличная семья: довольно молодая пара с двумя мальчиками – десяти и двенадцати лет. У них не так давно потерялся трёхгодовалый чёрный терьер, и они снова хотели такого же. Люди они были небогатые, но такие если и заводят собак, то не по минутной прихоти, а из любви к ним, и мы были уверены, что нашему псу у них будет весело и сытно. Он в свою очередь нисколько не обиделся на нас за то, что мы не оставили его у себя – подействовала психологическая обработка, – и, когда мы через несколько месяцев приехали, уже из Германии, его проведать, собрал целую толпу зрителей, обнимаясь и целуясь со мной в вестибюле метро («Он, его, ему…» – я здесь до сих пор никак не называл эту собаку, с трудом обходясь местоимениями, оттого что мы и в самом деле нарочно не дали ей имени, оставив это удовольствие будущему владельцу. Тот назвал: Рэм, как и своего пропавшего «черныша»).
Потом, приезжая в Москву, Анна несколько лет подряд навещала Рэма – и, заодно, стригла. Под ризеншнауцера.
Воспитание
Считалось, что мы завели собаку – для сына. Во всяком случае, я воспользовался этой удобной версией.
В последние перед женитьбой годы я из – за своих долгих командировок не мог держать собак да и потом, с маленьким ребёнком, тоже было не до животных. Я, правда, не раз осторожно заводил будто бы отвлечённые разговоры о том, что дети должны расти в компании со зверьми – с собаками, предпочтительно; они хотя и не встречали возражений, но успеха