Я не торопил события, но однажды мы с Анной, подходя к дому, увидели на поляне перед церковью нечто интересное.
Здесь необходимо отвлечься на описание места действия.
Наш дом стоял на проспекте Мира напротив обелиска в честь покорителей космоса и станции метро ВДНХ. Построенный покоем, он не имел близких соседей: с одного его бока лежала не обременённая застройкой площадь, по другого – Церковная горка, представляющая собою рощу на просторном склоне, спускающемся от церкви Тихвинской Богоматери к проспекту, и только с третьей, открытой стороны, вольно и щедро разбросанные, разместились три или четыре жилые девятиэтажные башни. Примерно на середине горки, на месте снесённых лет тридцать лет назад убогих бараков, лежала свободная от кустов и деревьев поляна – вот здесь и выгуливали собак жители ближайших кварталов, вот здесь я и увидел издали, со своего двора, нечто интересное и спросил жену:
– Посмотри, не миттель ли?
Мы пошли посмотреть, и оказалось, что я из – за расстояния неверно оценил размеры: по мере приближения собака стала увеличиваться, пока не оказалась аккуратненькой самкой ризеншнауцера. Мы разговорились с хозяйкой, наслушались её восторженных рассказов о породе, и хотя я не думал заходить дальше самых общих вопросов, Анна всё же поведала о наших неопределённых планах, неожиданно услышав в ответ:
– Терри как раз недавно ощенилась. Заходите, полюбуйтесь.
Мы воспользовались приглашением в тот же вечер, но если я собирался для начала только посмотреть щенков, то жена, коли уж пошла, то – приобретать. Там, на месте, хотя мы и поменялись ролями и это не Анна, а я говорил, что надо бы спокойно обсудить столь важное дело дома, к ночи мы уже стали владельцами крепенького кобелька.
На первый взгляд все щенки помёта были одинаковы, все – приветливы, лизались, и только один даже не порывался лизнуть; эта серьёзность мне и понравилась.
Назвать его оказалось непросто. Клички этих щенков должны были начинаться на «т», как у матери, и как раз на эту букву нашлось удивительно мало имён, да и те уже разобрали братья и сёстры: тут были и Тибальд, и Тойфель, и… Мы же придумали – Тибул (причём имели в виду не Тибула – канатоходца, а римлянина Тибулла из сословия «всадников», но я остерёгся непременной путаницы со вторым «л» в протоколах, паспортах, грамотах… Между тем ему подошло бы именно римское написание: его отца звали Цезарь).
Мы и прилюдно разделяли наших детей так: «старшенький» (Митя) и «младшенький» (Тибул); разница в возрасте у них была – тринадцать лет. Никто из них не возражал, и всё же меньший не считал Митю взрослым, а скорее всего – таким же, как он сам, щенком, товарищем для игр. Всякая собака сама выбирает себе хозяина в семье. Наш Тибул определялся с этим непомерно долго, года полтора, а выбрал в конце концов – меня. Узнали мы об этом, когда Мите пришлось уехать из дома почти на два месяца – собирать, кажется, черешню где – то под Днепропетровском. Тиба явно скучал по «старшенькому», но когда мы втроём – Аня, Митя и я – приехали с вокзала, он, едва открылась дверь, будто бы и не заметив Митю, бросился ласкаться – ко мне.
Но это было – в своей семье, в других же случаях, с посторонними, он отдавал предпочтение младшим, а к маленьким детям не просто тянулся, чтобы поиграть с ними, но и, бывало, заступался за них перед взрослыми: ругать их при нём было нельзя. Впрочем, как раз с играми у него поначалу выходило не всё и не так. Малыши из нашего двора, завидев большую собаку (а ведь большая игрушка всегда интереснее маленькой), с криками бежали навстречу – потрогать, потормошить – и Тибул, тоже радуясь встрече, выражал это по – своему: лез обниматься, кладя лапы на плечи – и повергал своих дружков наземь; тут начинались крики уже другого сорта. Такие эпизоды, однако, не успели рассорить их: