С чужими же детьми, на чужих улицах, случались неожиданные сценки. Однажды, когда Тиб сидел, ожидая Митю, у магазина, незнакомый ребёночек бесстрашно завладел его мордой, то ли пытаясь открутить ухо, то ли совершая ещё какой – то акт вандализма. Молодая мама, спохватившись, бросилась к месту происшествия с ахами, командами и бранью – и Тибул не подпустил её к ребёнку, защитил того от агрессии. В другом случае ребёнок издали заковылял к Тибулу с протянутыми ручонками – пообщаться – и пёс, чтобы тому, крохотному, было удобнее, лёг перед ним.
Это так и осталось у него на всю жизнь – со слабыми (никто ведь не умеет утешить расстроенного или больного лучше, чем это делают собаки), с меньшими, младшими. Теперь уже не вспомнить, как рано это проявилось – только у матёрого пса или уже у щенка; границу тут провести трудно, а детство своих детей, как известно, пролетает незаметно.
Закрывая тему, расскажу один забавный случай. Как – то у нас гостили пару суток незнакомые люди: родители с грудным младенцем. В первый день глава семьи ушёл по делам, а молодая мама, оставив дитё лежащим в комнате поперёк дивана, хлопотала на кухне. Малыш вдруг расплакался, а она то ли не услышала, то ли не могла сразу подойти, только Тибул поспешил навести порядок: захватил зубами то, во что был завёрнут грудничок – простынку или одеяло? – и собрался нести на кухню (прямо – таки разыграв сценку из известного мультика); мать перехватила свой свёрток, когда пёс уже поднял его с дивана.
Сам Тиба оказался лёгким ребёнком: не проказничал, не ел хозяйскую обувь, не портил мебель (но любил рвать в клочья пустые полиэтиленовые пакеты, против чего мы особенно не возражали), вовремя усвоил правила гигиены, и я помню только один его проступок – «прочтение» очень нужной мне книги – Бахтина. Томик этот был сработан ещё по всем старым правилам: в твёрдом ледериновом переплёте и, наверно, на настоящем столярном клее – который и привлёк…
Просвещением (нет, не дрессировкой) щенка я занялся с первого же дня – сам того не сознавая: мне просто нравилось много разговаривать с ним (а ему – слушать); на прогулках я вообще не умолкал, рассказывая, куда и зачем мы идём, объясняя, почему обходим стоящую машину с той, а не с этой стороны, почему не шлёпаем по лужам и так далее, и так далее. Но мне и в голову не приходило, что попутно можно было бы и поучить его некоторым обязательным вещам – не приходило, потому что существовали какие – то будто бы научно обоснованные сроки начала дрессировки: в учебные группы записывали лишь подросших, годовалых собак, а моего добермана, например, в своё время и подавно допустили лишь в четырнадцать месяцев: доберман – пинчеры считались слишком нервной породой. Боюсь, что это была порочная установка, справедливая разве что для прохождения школы защитно – караульной службы, – ведь на дрессировочные площадки у нас приводили собак с уже сложившимися взглядами и характером.
Позже, в 90 – х годах, меня поразили собаки в Германии, дисциплинированные едва ли не более, нежели сами немцы. Они без поводка ходили рядом с хозяином как приклеенные (что у нас в России давалось только с большим трудом) и ни одна на моих глазах не посмела перейти улицу, не услышав на то команды, а садилась у кромки тротуара и ждала. Видеть это было интересно и странно, и прошло несколько лет, прежде чем я узнал нехитрый секрет послушания: щенков начинали обучать основным премудростям, в том числе и правилам уличного движения, едва ли не с первых дней жизни. Тогда и я вспомнил один нечаянный урок, преподанный Тибулу и усвоенный моментально, крепко и на всю жизнь.
Пожалуй, первое, к чему начинают приучать собак у нас, – это к чистоплотности. Методы – и результаты – здесь известны самые разные, но есть и общие моменты – например, собака не станет пачкать там, где спит. Так вот, я всегда удивлялся аккуратности Тибула – врождённой, как я думал: никогда на прогулке он не пытался (больше того – его невозможно было бы принудить) справить большую нужду на асфальте: ему непременно бывал нужен хотя бы клочок живой земли, травы, хотя бы засохший куст. Помню, я намучился, когда в нашей квартире покрывали лаком полы и нам пришлось трое суток ночевать в центре Москвы, в каменном мешке Нового Арбата: на первой прогулке Тибул никак не мог найти себе местечка, пока мы, уйдя за километр, не нашли какой – то кустик. Потом уже я придумал водить его чуть поближе, всего лишь за два квартала, на плохо огороженную стройку.
Нужно было прожить двенадцать лет в Германии, без собаки, чтобы вспомнить всё объяснивший эпизод.
Тибулу было месяца три, и он только ещё начинал проситься на двор. Мы шли с ним в глубине квартала, где пространство между редко стоящими девятиэтажными башнями было расчерчено по газону узкими асфальтовыми дорожками. И вот прямо на одной из этих дорожек срочно понадобилось усесться моему щенку. Запретить ему словами уже не получалось, и я просто оттащил его за ошейник на травку: пёсик так и отъехал в сидячей позе. Я не поругал его, а только разъяснил ему свои действия (что тут вот нельзя, а там – пожалуйста) и, забыв об этом на два десятка лет, всё изумлялся тому, как разумно Тиба выбирает места для своих дел. И только глядя на германских собак – и то совсем не сразу, – я понял, что он просто отлично выучил единственный урок.
Только ученье ученьем, а Тиба и сам понимал что к чему, иногда, на человеческий взгляд, и выходя за рамки. Когда мы впервые приехали с ним на дачу, он с любопытством и с видимым удовольствием обнюхал весь дом (и поднял тревогу, зайдя в отдельно, на углу участка, стоящую кухню и обнаружив, что там, искря, вот – вот загорится трансформатор, через который только что включили холодильник). Чуть позже, когда он в какой – то момент попросился на двор, я просто отворил дверь дома: иди, гуляй. Не тут – то было: он ни за что не захотел осквернить садовый участок, ведь всё, обнесённое забором, было нашей территорией, для прогулок же следовало выйти на – ничью.