Хороший вопрос, потому что заставляет прежде прямого ответа разобраться в том, что думаем о смерти мы – и думаем ли. Впрочем, сказать в последнем случае «нет» – значит выдать отсутствие вообще каких бы то ни было мыслей; будем осторожны.
С собаками обстоит будто бы проще: мы говорим о них вообще (исключая одну, свою собственную), заведомо считая типовым для всего вида их понимание добра и зла или жизни и смерти… Знатоки, однако, уточнят: в том, что касается бытия и небытия, животный мир не признаёт вариантов, подчиняясь лишь могучему закону самосохранения; о том, что собаки способны жертвовать собою, они умолчат. У меня же не накопилось столько примеров, чтобы отстоять обратную или хотя бы параллельную позицию.
Чтобы разобраться в людских представлениях о смерти, надобно написать целую книгу, а поняв, что этого недостаточно, – и целую библиотеку. Но вон их сколько, библиотек… Писать о том, как собаки представляют означенный предмет, совсем не проще – сложнее и намного, – но тут можно кое – что опустить незаметно для читателя: мало кто раньше сталкивался с нашей темой. Не так уж давно на просторах Советского Союза господствовало учение академика Павлова, отрицавшего способность собак к мышлению. В случае, если он оказался неправ – пусть в этом единственном неправ, – в этом случае наши младшие дружки в своих нехитрых соображениях, быть может, случайно догадываются о предстоящем им небытии. Всё это, конечно, чистая фантастика, потому уже, что если у человека духовное развитие связано с осмысленным снижением только что упомянутого инстинкта, то у животных этот инстинкт так силён, что всякое обсуждение неизбежности конца должно быть запретно. Уважая это табу, я пока не стану настаивать на своём несерьёзном предположении.
Но вот чувствовать смерть – собаки определённо чувствуют: предчувствуют – чужую.
Как – то наше собачье общество пополнилось самкой бультерьера – Моной. Её взяли в семью, где уже была собака – ягдтерьер, милый мальчик и хороший охотник. Бультерьер – зверь серьёзный, и что там говорить о публике, когда хозяйка и сама в первые дни побаивалась Мону: та, мол, так алчно смотрела на её длинные серьги, что было страшно – как бы не отхватила вместе с ухом; я же, знакомясь, попросту не подумал, с какой породой имею дело (мало ли разных собак на поляне и все – дружат со мною), и машинально протянул руку. Хозяйка, побледнев, отвернулась, чтобы не видеть страшной сцены, а Мона сразу пошла ко мне, и я спокойно принялся то гладить собачку, то почёсывать её за ушком. Потом выяснилось, что на несколько секунд раньше, чем со мной, Мона познакомилась с Тибулом – и сразу прониклась к нему такими нежными чувствами, что их хватило на всю её, увы – короткую, жизнь. Я же для неё был как бы одно целое с Тибом.
Мой пёс тоже относился к ней с заметною нежностью (но иначе и быть не могло, ведь бультерьер по сравнению с ним был маленьким существом).
Она прожила всего несколько лет. У неё вдруг появилась и очень быстро стала расти – так, что было заметно на глаз – опухоль. У людей это называлось бы «тяжёлой и продолжительной болезнью», но процессы в собачьем организме идут быстрее, чем у нас, и очень скоро Мону перестали выводить на горку – ей не дойти было б, – а в одно совсем не прекрасное утро я увидел, как её на руках вынесли из подъезда и, далеко не отходя, положили на траву, просто чтобы она подышала свежим воздухом. Издали поприветствовав хозяина (и ещё два собачея стояли рядом), я пошёл к ним напрямик через газон, но Тибул не двинулся с места, оставшись стоять в проезде. Когда же я стал уговаривать, напоминая, что Мона как – никак его милая подружка, он лёг на асфальт, показывая, что решение твёрдо: не мог заставить себя подойти к умирающей. А умерла она – через две недели.
Недаром бытует такая поговорка: если собака не ест крох после больного, то он скоро умрёт.
Увы, через пару лет настал и его черёд. Мы собирались уезжать в Германию, и подготавливали Тиба, рассказывая, как хорошо будет ему житься на новом месте, как я договорюсь с мясником и тот всегда будет оставлять обрезки, какую мы купим красивую сбрую и так далее. Мы с Анной нарочно звонили при нём, узнавая все подробности переезда с собакой, – и он слушал, понимал, что разговор – о нём. Теперь не узнать, что из этого он понял и как отнёсся к нашим планам, и я не стану рассказывать о его немощи и терпении, потому что болезнь собаки – это болезнь твоего ребёнка, и её бывает даже, кажется, жальче, нежели ребёнка, оттого что она видит в тебе всемогущего Бога и ждёт облегчения, а ты – бессилен.
У Тибула была лейкемия, и с этим ничего нельзя было сделать, хотя мы лечили его как, быть может, не лечат и людей. Он лечился прилежно, терпел все процедуры – и готовился к концу. Когда ему стало трудно ходить, мы попытались было выводить его только во двор, перед подъездом – но нет, он, напротив, вздумал обходить места, когда – то любимые, но те, которые давно уже не посещал. Так, не доходя до привычного места общего выгула, он сворачивал к пологому склону, где катались на санках малыши (когда – то он без устали буксировал их наверх, одного за другим; однажды его повела на прогулку соседская девочка, Анна вышла следом лишь, пожалуй, через четверть часа – и ужаснулась: Тибул таскал в горку санки с детьми, будучи в строгом ошейнике!), теперь он садился на верху этой горки на снег и смотрел, смотрел на катанье и никак не хотел уходить, и я не знал, почему он противится – потому ли, что не может насмотреться, или потому, что не в силах встать.
В один из последних дней он на этом пути повстречался с Крисом.
Красавец Крис был крупным, матёрым колли. Он, кажется, никогда не претендовал на власть в стае и спокойно, не заискивая, как другие, принимал первенство Тибула. Тот же и не думал как – то помыкать этим младшим, возможно – считал его равным. Они никогда не играли вместе и друзьями не стали – просто у каждого были свои интересы. Если определить по – человечьи, эти псы уважали друг друга. Встречаясь, они по –