И вот они встретились в последний раз: колли уже вели домой, а Тибул, только что вышедший на прогулку, собирался повернуть к детям. Крис, как обычно, вдохнул воздух, узнавая, кто это попался навстречу, – и заплакал.
Провинциальное метро
Столичный житель – москвич или даже петербуржец – пока ещё отвечает на оксюморон «провинциальное метро» лишь неловкой улыбкой, но уже не затевает споров с губернскими ли, с уездными ли пассажирами, понимая, что те не замедлят сослаться на зарубежный опыт, преподанный им телевидением. И в самом деле, в иных странах метро можно увидеть даже и в окраинных городах, и строят его там вовсе не как бомбоубежища, а как дороги, здраво рассудив, что при атомной войне не помогут никакие укрытия: как долго ни сиди в недрах, а кончатся консервы – и выйдешь на свет Божий да не найдёшь света и скончаешься там, куда вышел, в страшных мучениях. Так что лучше уж строить метрополитен длиною побольше, а ценою подешевле, пустив сэкономленные деньги хотя бы на развлечения – бедных сограждан или свои собственные. Подешевле же – выглядит так: вдоль улицы копают широченную канаву, пускают по ней трамвай, а сверху накрывают всё это приблизительное сооружение крышкой, которая естественно становится новой мостовой, так что разорённая было строительством улица принимает прежний вид; впрочем, в российских условиях лучше бы просто присыпать крышку землицею и сажать бобовые, которые, говорят, хорошо структурируют почву. Горох на базаре, однако, нынче дёшев, не разбогатеешь, а устройство метрополитена хотя бы и в канаве требует огромных затрат, и нашу глушь, ввязавшуюся в метростроевскую авантюру, способно выручить разве что всеобщее разоружение: как только армия недосчитается какого – нибудь танка, так, глядишь, площадь перед очередным райкомом (виноват, запамятовал: мэрией) и соединится транспортным туннелем с меланжевым комбинатом или с пристанью.
Между тем что для русского здорово, то для немца смерть, а идущее во благо мировым столицам вполне может для захолустья обернуться сущей бедою, и разумные его обитатели обычно ждут от нововведений одних неприятностей. Только и они зачастую не представляют размеров грядущих потрясений. В нашем, например, случае, реклама обещает из каждого часа вчерашнего пути сделать, допустим, его четверть, но провинциальные города малы, во всяком от роддома до кладбища подать рукой, и быстрые перемещения по ним (а кто у нас не любит быстрой езды?) ведут к потерям не времени, а пространства.
Легко и страшно вообразить состояние человека, который, ещё не опомнившись после непривычной гонки в подземелье, выходит, жмурясь от яркого света, на поверхность у родного дома (завода, пивной – нужное подчеркнуть) – и не находит никакого пейзажа. Ему, привыкшему трястись в попутных колымагах, сразу не растолкуешь, что если, как считают умы, время и пространство суть две формы чего – то одного и того же, то сэкономив первое, мы урежем и последнее и значит, чем быстрее поедешь, тем меньше потом увидишь. Иными словами, редкая птица долетит до середины Днепра – именно потому, что где – нибудь на полпути как раз и покажется, что никакого Днепра внизу нету, а есть некий математический символ, точка, в которой и на часы – то не удастся посмотреть из – за невозможности не то что поднять руку, но и пошевелить ею. В нынешней нехватке места, в утрате даже просвещёнными людьми представления о протяжённости мира есть и светлые стороны, вроде, например, потери нужды в вычислениях дальности пути и точности попадания (я невольно заговорил языком военного инженера – да хорошо, что хотя бы таким, оттого что сейчас в России пропадает и всякий связный язык), и остаётся важным единственный вопрос: попадания – куда?
Русскому простому человеку издавна свойственно попадать – в участок. Дело в том, что у нас теперь не в одних столицах, но и в провинции, где, кажется, каждый знает каждого хотя бы в лицо, в поздние часы стали на конечных остановках вытаскивать на платформу за ноги, словно чужих, всех потерявших понятие о пространстве: вытаскивать – и обирать. Там, где не существует вытрезвителей, эти обобранные, проснувшись утром на казённой клеёнке, не удивляются, обнаружив, что параллельные лобачевские рельсы сошлись не в туннеле под днепровской водою, а в тюремной камере – лучшем месте для сокрушений по поводу того, как быстро и жёстко вдруг сжался простор; почти никто из них не станет выяснять, подвела ли его под монастырь мелкая ночная птичка или же известная птица – тройка.
В тех же далёких краях, где о тройке знает хорошо если один из тысяч, да и то понаслышке, дело обстоит проще: пьяные и задумчивые там не спят в вагонах, а трезвые, сев в поезд на станции метро, допустим, в Кёльне, и через четверть часа выехав в нём на свет Божий, вдруг находят себя в обыкновенном трамвае – и так и катят в нём, ничего не поделаешь, до бывшей своей столицы, до Бонна. От Москвы до Петушков этаким манером не добраться.
Только что это я снова – о Москве? Там – то, по слухам, для начальства устроено своё метро, а для нас с вами – своё, и простому обывателю не приходится ждать в туннеле, пока мимо не прошумит персональный состав городского головы, а вслед ещё и поезд охраны. Нет, столичный железнодорожник попросту не додумается до подземного бронепоезда: и опыта подходящего нет, и бабушка плела ему когда – то совсем другие сказки. В глухомани же многое в порядке вещей: и избушка лесника, до возвращения загулявшего хозяина с боями переходящая от белых к красным, от красных к чеченцам, от тех – к каким – нибудь браткам, а от них – к тем же красным, и конкурент, сожжённый в паровозной топке, и нацеленные в дальнюю даль орудия бронированной платформы, и уже знакомое читателю свёртывание этой самой дали до полной её неузнаваемости, когда наш заспавшийся ездок, отчаявшись протереть глаза, лишний раз поминает недобрым словом местных винокуров. Понять его легко: кто не знает, что раньше спиртное было куда чище, отключая, например, память лишь у завзятых пьяниц, но не у барышень, выпивших первую свою рюмку; об исчезновении видов из окна и говорить нечего. В ту, увы, ушедшую пору пьянство славно было использовать как литературный приём – поочерёдно напаивая то героев, то самого автора. Нам же, в рассуждении имеющихся в новом алкоголе ядов, лучше в качестве такого приёма использовать не питие, а путешествие (в